Стратегия Синергия Безопасность

  Эти Этюды о Безопасности содержат только результаты моих научных взглядов, исследований, анализов и моделей. Другими словами, они дают изложение моих ОСНОВНЫХ вкладов в Науку о Безопасности.
  
  ЭТЮД 27. О ЧЕТЫРЕХ ОСНОВНЫХ ПОДХОДАХ В ИЗУЧЕНИИ РИСКА И О ГИБРИДНОМ ПОДХОДЕ, ПРИМЕНИМОМ ДЛЯ БОЛГАРИИ
  
  Рассматриваются четыре основных подхода (модели) в изучении риска (рисков) и обсуждается возможность разработки и использования гибридной модели, применимой к Болгарии и ее безопасности.
  
  Подробному анализ четырех основных подходов (моделей) в изучении рисков и возможности создания и использования в науке и практике – как гибрид из этих четырех основных подходов (моделей) – соответствующего подхода (модели), который был бы применим для Болгарии и ее национальной безопасности, посвящена следующая моя монография:
  Николай Слатински. Рискът – новото име на Сигурността. София: Изток-Запад, 2019.
   [Николай Слатински. Риск – новое имя Безопасности. София: Изток-Запад, 2019]. (на болгарском языке)
  
  
  В предыдущих Этюдах мы неоднократно говорили о вхождении в Общество Риска, Рисковое общество (Risk Society). Для него характерно:
  • возникновение новых и все более трудно управляемых рисков;
  • процессы турбулентности и хаоса;
  • сильная динамика;
  • ускоренные темпы перемен;
  • возрастающая непредсказуемость;
  • повышающийся уровнь сложности;
  • сокращение времени принятия решений;
  • серийное производство неопределенностей и небезопасностей.
  
  Пояснение:
  Новые риски – это
   (1) риски, которые существовали и ранее, но теперь проявляющиеся качественно новым способом;
   (2) риски, которые ранее не существовали.
  Прим. Пояснения, для которых конкретно не указан их источник, приведены на основе текстов и определений для них в Wikipedia.
  
  Термин „Общество риска“ был введен немецким социологом Ульрихом Беком (1944 – 2015). При переводе его работ на болгарский язык как характеристика Общества риска используется выражение „серийно производимые небезопасности“ [1]. То же самое относится и к переводу английского социолога Энтони Гидденса (1938) [2]. Но Бек и Гидденс используют не insecurity, а uncertainty.
  ‣ Uncertainty означает неопределённость, неясность, неуверенность, неточность.
  ‣ Insecurity означает небезопасность, незащищенность, нестабильность, опасную ситуацию.
  На наш взгляд, логичнее использовать выражение „серийно производимые неопределенности и небезопасности“. Потому что Общество риска производит множество неопределенностей, из которых возникает еще большее множество небезопасностей, но оно также порождает огромное количество небезопасностей, не связанных напрямую с производимыми им неопределенностями. Проблема в том, что по крайней мере в болгарском языке нет такой прямой – сильной и смысловой – связи между неопределенностью и небезопасностью, какова она есть в английском языке, из-за чего в переводах на болгарский язык для „uncertainty“ используется слово „небезопасность“.
  
  Когда мы говорим об Обществе риска, сразу возникает серьезная понятийная дилемма.
  В наших Этюдах мы постоянно отмечали, что мир переживает драматические и эпические Изменения, имеющие четыре основных измерения, о каждом из которых мы можем говорить как о вступлении в новый тип общества:
  • Глобализированное общество (Globalized Society);
  • Постмодерное общество (Postmodern Society);
  • Сетевое общество (Network Society);
  • Общество риска, Рисковое общество (Risk Society).
  
  Итак, с одной стороны, Общество риска в Науке о безопасности является одним из четырех измерений трансформации, которую переживает мир, но с другой стороны, Ульрих Бек „зарезервировал“ понятие „Общества риска“ за обществом, которое он проанализировал в своих многочисленных трудах. Как „примирить“ этот конфликт, как преодолеть эту категориальную неясность? На самом деле выход из этой ситуации можно найти (об этом мы еще раз прокомментируем позже).
  
  • ОБЩЕЕ и АБСТРАКТНОЕ понятие – это ОБЩЕСТВО РИСКА, которое представляет собой одно из ЧЕТЫРЕХ ИЗМЕРЕНИЙ ТРАНСФОРМАЦИИ, переживаемой нашим миром.
  • ЧАСТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ понятие – это ОБЩЕСТВО РИСКА Ульриха Бека, которое представляет собой один из ЧЕТЫРЕХ ПОДХОДОВ (моделей, аналитических инструментов) в ИЗУЧЕНИИ РИСКА (как совокупности огромного разнообразия рисков) или РИСКОВ (как отдельных конкретизаций риска) [3, 4].
  
  Перейдем к систематизации подходов (моделей) в изучении риска (рисков). Их можно сгруппировать в ДВА ОСНОВНЫХ НАПРАВЛЕНИЯ, каждое из которых состоит из ДВУХ [СРАВНИТЕЛЬНО] САМОСТОЯТЕЛЬНЫХ ПОДХОДОВ (МОДЕЛЕЙ).
  
  Австралийский социолог Дебора Луптон (1963) проанализировала три из этих четырех подходов (моделей) как теоретические перспективы [5]. Британский социолог Гейб Миттон называет их парадигмами [6].
  
  ♦ ПЕРВОЕ ОСНОВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ в изучении риска называется СУБЪЕКТИВНЫМ. В его научных рамках существуют два самостоятельных подхода (модели):
  
  • ПЕРВЫЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПОДХОД (МОДЕЛЬ) – КУЛЬТУРНО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ (согласно британскому антропологу Мэри Дуглас (1921 – 2007) и американскому политологу Аарону Вильдавски (1930 – 1993).
  Дебора Луптон называет этот подход (модель) „Культурной/символьной“ перспективой (Cultural/symbolic perspective). Мы будем использовать название „КУЛЬТУРНО-СИМВОЛЬНЫЙ ПОДХОД“ (CULTURAL/SYMBOLIC APPROACH) или CS ПОДХОД.
  
  • ВТОРОЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПОДХОД (МОДЕЛЬ) – СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ (по Ульриху Беку, Энтони Гидденсу).
  Дебора Луптон называет этот подход (модель) Перспективой „Общество риска“ (Risk society perspective). Мы будем использовать название ПОДХОД „ОБЩЕСТВО РИСКА“ (RISK SOCIETY APPROACH) или RS ПОДХОД.
  
  Первое основное направление принимает риски и отношение к ним как внутренне присущие для общества, заложенные в его культурной специфике и вытекающие из его мировоззрения и его деятельности. Риски в определенном смысле субъективно порожденные. Общество производит свои риски, и можно сказать, что:
  КАКОВО ОБЩЕСТВО, ТАКОВЫ РИСКИ.
  
  ♦ ВТОРОЕ ОСНОВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ в изучении риска называется ОБЪЕКТИВНЫМ. В его научных рамках также существуют два самостоятельных подхода (модели):
  
  • ТРЕТИЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПОДХОД (МОДЕЛЬ) – УПРАВЛЕНЧЕСКИЙ (в духе знаменитого французского философа Мишеля Фуко (1926 – 1984).
  Дебора Луптон называет этот подход (модель) „Governmentality“ перспективой (Governmentality perspective). Мы будем использовать название „GOVERNMENTALITY“ ПОДХОД (GOVERNMENTALITY APPROACH) или GM ПОДХОД.
  
  Пояснение:
  Governmentality (от govern – управлявлять; government – правительство, управление; governmental – правительственный; и mentality – менталитет, ментальност; в оригинале на французском языке – gouvernementalité [7]) – неологизм, выкованный Мишелем Фуко [8].
  Мы обязаны Антоанете Колева за то, что она помогла нам глубже проникнуть в творческие поиски Мишеля Фуко и Ульриха Бека (если мы потерпели неудачу в этом начинании, то это наша собственная вина), а также за бесценное содержание ряда переведенных книги, изданные в нашей стране ее издательством „Критика и Гуманизм“.
  
  Вот что пишет переводчица Фуко Антоанета Колева:
  „Управляемость – так я перевожу неологизм gouvernementalité, на первый взгляд простое сочетание из gouverner (управляющий) и mentalité (менталитет), которое, однако, невозможно передать через механическое сочетание „управленческий менталитет“, что было бы ошибкой, в том числе попаданием в ловушку некоторого вида истории менталитетов, которую Фуко открыто избегал. Поскольку этот термин и, соответственно, понятие являются центральными, я привожу для понимания его описание Фуко, впервые данное в знаменитой лекции в феврале 1978 года:
  „Этим словом „управленчество“ я намерен обозначить три вещи. Прежде всего, под „управленчеством“ я понимаю совокупность институтов, процедур, анализов и рефлексий, расчетов и тактик, посредством которых реализуется весьма специфическая и чрезвычайно сложная разновидность власти, имеющая в качестве главной цели население, определяющего познавательного обеспечения – политическую экономию, а ключевого инструмента – устройства безопасности. Во-вторых, под „управленчеством“ я понимаю тенденцию, направленную силу, непрерывно и на протяжении очень длительного времени обусловливающую на Западе доминирование того типа властных отношений, который можно назвать «правлением» над суверенитетом и дисциплиной, и вызывающую развитие, с одной стороны, целого ряда специфических учреждений управления, а с другой – целой категории особых знаний. И, наконец, под „управленчеством“, я думаю, надо понимать процесс или, скорее, результат процесса, в рамках которого государство, бывшее в Средние века государством юстиции и ставшее в XV и XVI вв. государством административным, постепенно оказывается государством „оправительствленным“ [9, 10].
  
  В Науке о безопасности с governmentality обозначаются характер и стиль управления, стратегии и политики, пути и средства, с помощью которых государство и его институты управляют как обществом, сталкивающимся с рисками, так и самими рисками. Здесь подходящий перевод понятия не буквальный, а пояснительный – „правительственная рациональность“, и даже „управленческая рациональность“ [11], хотя такой перевод нас не удовлетворяет. Возможно, по крайней мере, следует объединить понятия управленческая рациональность и рациональное управленчество, чтобы отразить рациональную сущность управления и управленческое содержание рациональности. Не только по существу, но и для краткости мы будем пользоваться термином управляемость, заимствованным у Антоанеты Колева, но будем употреблять и английское governmentality (ведь этот подход назван в его честь) вместе с его написанием на русском языке – говернменталити.
  
  • ЧЕТВЕРТЫЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПОДХОД (МОДЕЛЬ) – ТРАНСФОРМАЦИОННЫЙ.
  Этот подход (модель) предложен нами [12]. Его можно назвать „Адаптивной/абсорбтивной“ перспективой (Adaptative/absorptive perspective). Мы будем использовать название „АДАПТАТИВНО-АБСОРБТИВНЫЙ“ ПОДХОД (ADAPTATIVE/ABSORPTIVE APPROACH) или АА-ПОДХОД.
  При этом подходе (модели) речь идет о необходимости трансформаций (серьезных изменений) – ценностных и структурных – в обществе, чтобы оно могло справиться с теми рисками, с которыми оно сталкивается.
  
  Второе основное направление принимает риски и отношение к ним как внешне существующие для общества, находящиеся вне его и оказывающие на него прямое и непрямое воздействие. Риски в определенном смысле объективно порождены. Поэтому проявляющиеся риски воздействуют на общество и можно сказать, что:
  КАКОВЫ РИСКИ, ТАКОВО ОБЩЕСТВО.
  
  ⁕ Первый и второй самостоятельные подходы (модели) находятся в рамках субъективного направления. Согласно им, производство и эскалация рисков является прямым или косвенным результатом функционирования общества, и поэтому, чтобы быть эффективным, управление рисками должно учитывать его специфики.
  > При первом подходе (модели) в основе этого процесса находятся КУЛЬТУРНО- АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ СПЕЦИФИКИ ОБЩЕСТВА;
  > При втором подходе (модели) в основе этого процесса находятся СТРУКТУРНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ СПЕЦИФИКИ ОБЩЕСТВА.
  
  ⁕ Третий и четвертый самостоятельные подходы (модели) находятся в рамках объективного направления. Согласно им, функционирование общества является прямым или непрямым результатом проявляющихся рисков, и общество должно адаптироваться к рискам, изменить свои структуры управления, нормативные и ценностные особенности, материальные и человеческие ресурсы, чтобы обеспечить эффективное управление рисками. Управление рисками должно отражать способности общества.
  > При третьем подходе (модели) в основе этого процесса находятся УПРАВЛЕНЧЕСКО-ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ СПОСОБНОСТИ ОБЩЕСТВА;
  > При четвертом подходе (модели) в основе этого процесса находятся СИСТЕМНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ СПОСОБНОСТИ ОБЩЕСТВА.
  
  Эти два основных направления и четыре самостоятельных подхода (модели, перспективы по Деборе Луптон, парадигмы по Гейбу Миттону) можно систематизировать следующим образом:
  
  ♦ ПЕРВОЕ ОСНОВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ – СУБЪЕКТИВНОЕ.
  • „КУЛЬТУРНО-СИМВОЛЬНЫЙ“ ПОДХОД или CS ПОДХОД (CULTURAL/SYMBOLIC APPROACH).
  • „ОБЩЕСТВО РИСКА“ ПОДХОД или RS ПОДХОД (RISK SOCIETY APPROACH).
  
  ♦ ВТОРОЕ ОСНОВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ – ОБЪЕКТИВНОЕ.
  • „GOVERNMENTALITY“ ПОДХОД или GM ПОДХОД (GOVERNMENTALITY APPROACH).
  • „АДАПТАТИВНО-АБСОРБТИВНЫЙ“ ПОДХОД или AA ПОДХОД (ADAPTATIVE/ABSORPTIVE APPROACH).
  




  
  Таблица 1. Основные направления и самостоятельные подходы (модели) в изучении рисков
  
  Прежде чем подробно рассмотреть каждый из этих подходов, поясним, что изучение двух основных направлений (субъективного и объективного) базируется на двух альтернативных ветвей общественного (политического, социального) знания. Это соответственно:
  ● ПОЛИТИЧЕСКИЙ БИХЕВИОРИЗМ и
  ● ПОЛИТИЧЕСКИЙ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ.
  
  ■ Изучение первого основного направления, субъективного, опирается на научные исследования и мыслительно-логический аппарат политического бихевиоризма (который для краткости будем называть просто бихевиоризмом, не забывая, конечно, что это проекция и приложение бихевиоризма в области политического и политических процессов в обществе, его функционирования и управления).
  Здесь сложная и, возможно, довольно противоречивая теория политического бихевиоризма как научного инструмента не будет развертываться целиком, а будут использоваться только те ее когнитивные конструкты, которые связаны с Безопасностью и Риском.
  
  Пояснение:
  Бихевиоризм – направление в психологии, согласно которому объектом исследования является не общественное сознание, а социальное поведение, т.е. поведение личности или общества формируется под влиянием внешних воздействий.
  
  Бихевиоризм (напоминаем – политический бихевиоризм) базируется главным образом на СОЦИОЛОГИИ и ПСИХОЛОГИИ и по своей сути является редукционистским, ценностным и эмпирическим. Он изучает то, что непосредственно наблюдается – анализируется взаимодействие индивидов, общностей (групп индивидов, слоев, классов и т. д.) и общества. Исследуется не столько государство и его организация как таковые (as such), а прежде всего власть и процесс построения, использования и самооптимизации власти. Из взаимодействия людей, общностей и общества выводится и описывается взаимодействие организаций (например, партий, профсоюзов, неправительственных структур), институций (например, из исполнительной, законодательной и судебной власти) и институтов (например, морали, права, идентичности). Основная слабость бихевиоризма состоит в том, что при нем взаимодействие организаций, институций и институтов является функцией главным образом и даже почти исключительно взаимодействия индивидов, общностей и общества, т.е. организации, институции и институты в их взаимодействии вторичны, а первичны отдельные индивиды, общности и общество. Вот почему при бихевиоризме говорят:
  КАКОВО ОБЩЕСТВО, ТАКОВЫ ИНСТИТУЦИИ.
  
  Пояснение:
  Редукционизм — методологический принцип, согласно которому сложные явления можно полностью объяснить с помощью законов, присущих их более простым компонентам, абсолютизируя принцип сведения сложного к простому и высшего к низшему (редукция).
  Эмпиризм – полученный путем опыта, эксперимента, при непосредственном наблюдении; направление в познании, признающее источником познания чувственный опыт. Верность теории основана на доказательствах, полученных на основе опыта (фактах).
  
  Постепенно мы приходим логически к основному противоречию, вытекающему из теории бихевиоризма, – поскольку каково общество, таковы и институции, то отсюда следовало бы, что сколько бы различных обществ ни было (ведь каждое общество имеет свою специфику и, следовательно, общества разные), будет существовать столько институциональных рамок и архитектур, столько моделей институционального взаимодействия. А на самом деле жизнь и практика показывают нам, что это не так – имеются так много различных западноевропейских обществ, но так мало различных институциональных устройств (выбор в основных линиях слишком ограничен – например, монархия или республика, сильный президент или сильный парламент). При этом различия в этих несколько отличающихся институциональных устройствах все более формальны и становятся все более формальными. Нельзя сказать, что с точки зрения глубоких демократических принципов и механизмов существуют фундаментальные и существенные различия (хотя и есть некоторая специфика функционирования) между Швецией (монархия) и Финляндией (республика) или между Францией (президентская республика) и Италией (парламентская республика).
  Местом, где бихевиоризм изучается и применяется в университетах, обычно является факультет или департамент политических наук. Бихевиоризм использует такие методы, как статистические исследования (например, до и во время выборов), опросы, лабораторные эксперименты, теория игр, ролевые игры и т. д.
Бихевиоризм сначала описывает реальность, а затем конструирует ее, а не сначала конструирует реальность, а только потом описывает ее. Это подход рассуждения не сверху вниз, чтобы понять суть процессов, а СНИЗУ ВВЕРХ – на основе эмпирических данных, на изучении действующих лиц и групп. При бихевиоризме измеряется то, что можно (относительно легко) измерить (выборы, общественное мнение, массовые предпочитания). Но эта его способность, помимо его силой (как предполагается), является еще и его слабостью, поскольку важно измерять не только то, что можно (относительно легко) измерить, но и (прежде всего) то, что необходимо измерить, так как нельзя управлять тем, что невозможно измерить.
  Сильное влияние в бихевиоризме имеет субъективный фактор, субъективизация, проявляющаяся в наблюдении и измерении процессов, их „социальности“, т.е. их производности, их размещения в – „в обществе“. Растущая значимость субъективизма инструментализируется и через обратную связь данные политические установки и социальные предпочтения задаются, „запрограммируются“ и общество „подводится“ к ним с помощью манипуляций, пиара, пропаганды, различных социальных технологий воздействия.
  
  Обобщая, можно сказать, что бихевиоризм – редукционистский, партикуляристский, работающий „снизу вверх“ подход, при котором основная направленность научных поисков заключается в первую очередь в том, как управлять, а также для кого и во имя кого нужно управлять. Бихевиоризм описывает и изучает реальность, а затем конструирует и объясняет ее.
  
  Пояснение:
  Партикуляризм – стремление к частным деталям, решениям; фрагментация, разделение отдельных и отделимых частей.
  
  ■ Изучение второго основного направления, объективного, базируется на научных исследованиях и мыслительно-логическом аппарате политического институционализма (который для краткости будем называть просто институционализмом, не забывая, конечно, что это проекция и применение институционализма в сфере политики и политических процессов в обществе, его функционирования и управления).
  
  Пояснение:
  Институционализм – направление, изучающее системную организацию общества, построение, функционирование, роль институций, взаимодействие действующих лиц и групп внутри и через существующие институциональные рамки.
  И здесь не будет использована вся сложная и, возможно, достаточно противоречивая теория политического институционализма как научного инструмента, а только те его когнитивные конструкты, которые связаны с Безопасностью и Риском.
  Институционализм (напомним еще раз – политический институционализм) основан преимущественно на ФИЛОСОФИИ и ПРАВЕ и по своей сущности он холистичный, нормативный и абстрактный. Институционализм изучает концептуально конструированное – анализирует взаимодействие организаций (например, партий, профсоюзов, неправительственных структур), институции (например, из исполнительной, законодательной и судебной власти) и институтов (например, морали, права, идентичности). В первую очередь изучаются государство и его организация как таковые (as such), а не столько власть и процесс конструирования, использования и самооптимизации власти. Из взаимодействия организаций, институций и институтов выводится и описывается взаимодействие индивидов, общностей и общества. Основная слабость институционализма состоит в том, что при нем взаимодействие индивидов, общностей и общества является функцией главным образом и даже почти исключительно взаимодействия организаций, институций и институтов, т.е. индивиды, общности и общество в их взаимодействии вторичны, а организации, институции и институты первичны. Вот почему при институционализме говорят:
  КАКОВЫ ИНСТИТУТЫ, ТАКОВО ОБЩЕСТВО.
  
  Пояснение:
  Холизм – организм представляет собой органическое целое, которое невозможно свести к простой сумме составных частей; приоритет целого над его отдельными частями; комплексный подход к предметам и явлениям. Холистический – целостный, целый.
  
  Постепенно мы логически приходим к основному противоречию, вытекающему из теории институционализма – поскольку каковы институты, таково общество, то отсюда следовало бы, что при одних и тех же институциональных рамках и архитектуре, при одной и той же модели институционального взаимодействия (например, при похожым образом поостроенных политических системах и похожым образом введенных политических процедурах), общества были бы одинаковыми (были бы похожим образом организованными и функционирующими). А на самом деле жизнь и практика показывают нам, что это не так – имеются так много подобных институциональных устройств, но в то же время имеются так мало подобных восточноевропейских обществ (разнообразие слишком велико – от достаточно успешных до крайне неполноценных демократий, от очень эффективного до крайне неэффективного управления). При этом, сходства в этих мало схожих восточноевропейских обществах все более формальные и становятся все более формальными. Нельзя сказать, что по глубоким демократическим принципам и механизмам существуют фундаментальные и значительные сходства (хотя есть и определенные общые черты) между Болгарией и Чехией (две парламентские республики; славянские государства; близкие по территории – примерно 111 000 км² и 79 000 км², соответственно, а также по численности населения – 6 878 000 человек и 10 510 000 человек соответственно; они находились ранее в одной и той же тоталитарной социалистической и командно-административной системе с однопартийной властью, которую осуществляла коммунистическая партия-вассал КПСС – Коммунистической партии Советского Союза); или между Македонией и Словенией (две парламентские республики; славянские государства; близки как по территории – примерно 25 700 км² и 20 300 км², соответственно, так и по численности населения – 2 065 000 и 2 108 000 человек; ранее находились в одной и той же стране – Социалистической Федеративной Республике Югославии, сочетание социалистического правительства и рыночной экономики с однопартийным правлением, осуществляемым коммунистической партией, которая стремилась держать страну на равном расстоянии и одинаково близко к двум великим державам, Соединенным Штатам и Советскому Союзу).
  Местом, где изучается и применяется институционализм в университетах обычно является факультет или департамент правных наук. Он использует объяснительные модели из инструментариума общей теории государства, культурной антропологии, культурологии, социальной психологии, политологии и др.
  Институционализм сначала конструирует реальность, а затем описывает ее, а не сначала описывает реальность, а только потом конструирует ее. Другими словами, это подход рассуждения СВЕРХУ ВНИЗ, чтобы понять суть процессов, а не подход снизу вверх, основанный на эмпирических данных, на изучении действующих индивидов и групп. При институционализме моделируется то, что можно (относительно легко) смоделировать (институции, отношения между институциями, процедуры согласно которым институции взаимодействуют). Но эта его способность, помимо его силой (как принимается), является еще и его слабостью, поскольку важно моделировать не только то, что можно (относительно легко) смоделировать, но и (прежде всего) то, что должно создавать эффективный механизм для управления, потому что невозможно создать эффективный механизм для управления того, что невозможно смоделировать.
  При институционализме сильное влияние оказывает объективный фактор, объективизация, проявляющиеся главным образом при изучении и исследовании институций, их „природности“, т.е. предзаданость, расположение их над – „над обществом“. Нарастающее значение объективизма универсализируется и посредством обратной связи задаются, „запрограммируются“ определенные институциональные структурирования и властовые отношения (импорт демократии, например, по принципу „Европа требует“) и общество „подводится“ к ним посредством манипуляции, пиара, пропаганды, различных социальных технологий воздействия.
  
  Обобщая, можно сказать, что институционализм – холистичный, универсалистский, подход, работающий „сверху вниз“, при котором основная направленность научных поисков заключается в первую очередь в том, кто должен управлять, чем и с какими целями надо управлять. Институционализм конструирует и объясняет реальность, а затем описывает и изучает ее.
  
  Пояснение:
  Универсализм – подход, рассматривающий процессы и события, объекты и субъекты всесторонне, целостно, многогранно.
  
  Если сравнить
  БИХЕВИОРИЗМ (тенденция в политической мысли, проходящая в некоторых измерениях через таких выдающихся личностей, как древнегреческие философы Гераклит (ок. 544 – 483 до н. э.) и Аристотель (ок. 384 – 322 до н. э.), древнегреческий историк Фукидида (ок. 455 – ок. 397), итальянский политический философ и мыслитель Никколо Макиавелли (1469 – 1527), хотя они и не знали, что были бихевиористами); и
  ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ (тенденция политической мысли, проходящая в некоторых измерениях через таких выдающихся личностей, таких как древнегреческие философы Парменид (ок. 540 или 520 до н. э. – ок. 450 до н. э.) и Платон (ок. 427 – 347 до н. э.), древнегреческий историк Геродот (ок. 484 – ок. 425 до н. э.), английский политический философ и мыслитель Томас Гоббс (ок. 1588 – 1679), которые также не знали, что были институционалистами), можно сказать, что из этих двух исходных ветвей выделились два основных течения в политических науках, формирующие радикально разные подходы, дифференцирующиеся в своем отношении к конфликтам между людьми, общностями людей, обществами и государствами.
  
  ‣ При бихевиоризме ведущим решением конфликта является ПОЛИТИЧЕСКОЕ, т.е. между сторонами ищется некоторая степень согласия или, возможно, прежде всего компромисса. Такое решение приемлемо, но могут возникнуть трудности с его легитимностью. Лучший способ – найти политическое решение, а затем облечь его в юридические нормы. Сам факт того, что обе стороны, хотя и ищут компромисс (политическое решение), заранее и в процессе поиска политического решения думают об его возможной легитимности (правовое решение), предполагает как минимум некоторое облегчение поиска такого решения, которое, помимо политического (политически приемлемого), должно быть еще и юридическим (юридически легитимным).
  ‣ При институционализме ведущим решением конфликта является ЮРИДИЧЕСКОЕ (правное), согласно существующим нормам, и поэтому практически не учитывается, устраивают ли обе стороны решение – да, оно легитимно, но с ним могут возникнуть трудности насколько оно приемлемо (для обеих сторон или для одной из них).
  
  ‣ В своей политологической эволюции БИХЕВИОРИЗМ (политический бихевиоризм) развивается через СТРУКТУРНЫЙ ФУНКЦИОНАЛИЗМ к современной ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМОЛОГИИ (СИСТЕМНОЙ ПОЛИТОЛОГИИ).
  ‣ В своей политологической эволюции ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ (политический институционализм) развивается через ТЕОРИЮ РАЦИОНАЛЬНОГО ВЫБОРА к современному (ПОЛИТИЧЕСКОМУ) НЕОИНСТИТУЦИОНАЛИЗМУ.
  
  Пояснение:
  Структурный функционализм – подход в социологии, рассматривающий общество как систему, динамично стремящуюся к социальному порядку, со своей структурой и механизмами взаимодействия ее структурных элементов, каждый из которых имеет свою функцию.
  Системология – область науки, изучающая системность, организацию и самоорганизацию объектов, процессов и явлений; наука о системах. Также используются „общая теория систем“, „системный подход“, „системный анализ“.
  Теория рационального выбора – согласно этой теории субъекты (отдельные индивиды, общности, корпорации, общества) принимают рациональные решения, в согласии с имеющимися у них ресурсами, на основе доступной информации, соответствующие их оптимальной стратегии и максимально отвечающие поставленным ими целям.
  Неоинституционализм (или Новая институциональная теория) – рассматривает новую роль институций с учетом динамики обществ, роли социальных, психологических и культурных факторов в поведении индивидов и групп индивидов.
  





  
  Таблица 2. Характерные особенности политического бихевиоризма и политического институционализма в изучении рисков
  
  Начнем теперь рассмотрение четырех самостоятельных подходов (моделей).
  
  ◙ Изучение двух самостоятельных подходов, относящихся к первому основному направлению, субъективному, базируется, как мы уже подчеркивали, на научных исследованиях и мыслительно-логическом аппарате политического бихевиоризма.
  
  ♦ Первые два подхода (модели) находятся в рамках субъективного направления и о них можно сказать (Таблица 1):
  КАКОВО ОБЩЕСТВО, ТАКОВЫ РИСКИ.
  
  „КУЛЬТУРНО-СИМВОЛЬНЫЙ“ ИЛИ CS ПОДХОД
  (CULTURAL/SYMBOLIC APPROACH)
  При этом подходе (модели) в основе управления рисками находятся культурно-антропологические специфики общества.
  В духе традиции, заложенной исследованиями Мэри Дуглас [13], риски и отношение к ним служат еще одним условием построения культурных границ между индивидами, между социальными группами в общности, а также между разными общностями. Риск (заражения, загрязнения) опасен, прежде всего, угрозой, которую он представляет для социального порядка, а поскольку воспринимается главным образом культурно, он служит дальнейшему различению между Мной и Другим, между Нами и Другими. Риск вызывает культурно обусловленные реакции, основанные на культурно обусловленных восприятиях, и поэтому его оценка сопровождается такими понятиями, как „стыд“, „вина“, „вера“, а также (и в особенно значительной степени) „грех“ и „табу“.
  Однако Мэри Дуглас подчеркивает, что риск по своему культурному значению радикально противоположен греху и табу. Находиться в ситуации риска (being „at risk“) – значит быть существом, по отношению к которому общество ошибается. Индивид чувствует себя слабым, потому что другие причиняют ему вред, т.е. он уязвим из-за „плохого поведения“ общества. А совершить грех, согрешить (being „in sin“) или находиться под табу (being „under taboo“), означает, что ты являешься реальной или потенциальной причиной вреда обществу, т.е. общество уязвимо из-за „плохого поведения“ личности. „Дискурс в понятиях греха и табу нацелен на консервацию традиционной солидарности, тогда как дискурс вокруг риска имеет в виду ее рассредоточение и исчезновение социальных разделений“ [14].
  В то же время Другой или Другие, его или их поведение, нормы и институты воспринимаются через призму риска. Они опасны главным образом возможностью поставить под угрозу физическое или символическое тело, к которому мы принадлежим. Является ли что-либо риском, зависит не столько от его фактической сущности риска, сколько от того, как мы его формулируем и понимаем с точки зрения его влияния на наши ценности и установленный социальный порядок. То, как мы будем реагировать при возникновении риска, также определяется не столько объективным содержанием риска, сколько, прежде всего, нашей субъективной оценкой его. То, что риск существует является результатом того, что наше поведение идет вразрез с общепринятыми нормами и выходит за рамки ограничений, налагаемых на нас нашей идентичностью.
  Риск – это прежде всего проявление нарушенной социальности, и только потом – внешнего воздействия. Вот почему важно не только отреагировать на риск через свои правовые и технологические ресурсы, но и дать морально-этическую оценку действиям (осудить их морально), которые привели к материализации риска. Мы не будем снижать уровень рисковости в нашем обществе, действуя ad hoc, рассматривая каждую рисковую ситуацию отдельно, одну за другой или все одновременно, а только сначала изменив себя и образ жизни, приведя себя и этот образ жизни к культурным императивам, заложенным в нашей общности и представляющим наше социумное „Я“. Другими словами, риски и ответы, которые мы на них дадим, определяются сначала культурно, а уже потом научно, технологически, организационно и ресурсно.
  Суммируя, для Мэри Дуглас, опасность в домодерных обществах рассматривается в контексте табу, а также как обвинение и возмездие против отдельного провинившегося индивида – именно это заставляет индивидов соблюдать нормы и ограничения, налагаемые на них общностью и таким образом общность перестраховывается и защищается от имеющего „плохое поведение“ индивида. В то же время в модерных обществах опасность рассматривается в контексте риска, но уже как обвинение к и возмездие за провинившейся общности – и именно это заставляет общность ценить права и интересы отдельного индивида и тем самым он защищает себя от имеющего „плохое поведение“ общности [15].
  Мэри Дуглас и Аарон Вильдавски исследуют культурно обусловленные ответы на риск в обществах и организациях с помощью конкретной модели „решётка – группа“ (или „сетка (или разметка, растр) – група“, „grid – group“ model). Данная модель представлена через
  систему координат с ДВУМЯ ОСЯМИ:
  ‣ горизонтальная ось – „Группа“ (Group) – граница, в которой находится общность, она показывает сплоченность в группе;
  ‣ вертикальная ось – „Решётка“ или „Сетка“ (или „Разметка“, „Растр“) (Grid) – регулирование отношений внутри группы, т.е. принуждение;
  и соответственно с ЧЕТЫРЕМИ ПОЛЯМИ, каждое из которых символизирует определенный тип социальной организации [16].
  
  Пояснение:
  Растр – сеть, сетка, разметка, нанесенная с помощью точек или горизонтальных и вертикальных линий.
  
  В болгарском издании книги Мэри Дуглас „Чистота и опасность. Анализ понятий загрязнение и табу“ [17], „grid“ переводится как „сетка“, но из-за различной нагруженностью понятия „сеть“ мы будем использовать слово „решётка“.
  
  ■ Горизонтальная ось „Группа“ дифференцирует через соотношение
  „КОЛЛЕКТИВИСТИЧНОСТЬ – ИНДИВИДУАЛИСТИЧНОСТЬ“
  степень сплоченности (взаимной зависимости, согласованности поведения) индивидов.
  Другими словами, в этой модели группа (group) связана со степенью группового этоса. Индивид включается в группу путем подчинения регламентам, правилам и требованиям, т.е. с давлением, принуждением, отсутствием выбора, принятием требований группы.
  ▪ Движение ВПРАВО по горизонтальной оси (т.е. усиление сплоченности в группе) означает:
  › нарастание чувства принадлежности личности к группе (коллективистичность);
  › нарастание его зависимости от влияния и воздействия на него другими членами группы; и
  › нарастание различия, разграничения между Нами в группе и Ними вне группы.
  ▪ Движение ВЛЕВО по горизонтальной оси (т.е. уменьшение сплоченности в группе) означает:
  › уменьшение чувства принадлежности индивида к группе (индивидуалистичность);
  › уменьшение его зависимости от влияния и воздействия на него другими членами группы; и
  › уменьшение различия, разграничения между Нами в группе и Ними вне группы.
  Для горизонтального измерения „Группа“ важно наличие ясной границы между группой и другими группами, между группой и обществом, между группой и внешним миром. Группе необходимы идентификационные маркеры (ими могут быть память, культура, вера, язык, мифы, комплексы, страхи), которые в любой момент помогают ей распознавать себя и (само)убеждаться, что в своих действиях и деятельности, во взаимодействиях с другими группами и с внешним миром она не меняется, что она остается верной себе.
  
  Пояснение:
  Этос – нрав, характер или фундаментальные ценности, специфичные для конкретного человека, общности, народа, культуры или движения.
  
  ■ Вертикальная ось „Решетка“ дифференцирует через соотношение
  „ВЛАСТОВОСТЬ – БЕЗВЛАСТОВОСТЬ“
  степень структурированности (нормативности, подчиненности общим правилам) в социальных отношениях.
  Другими словами, решетка (растр) учитывает наличие других ограничений и ожиданий, которые формируют общностные отношения. Идея состоит в том, что в любой устойчивой группе (общности) существует некоторая упорядоченность и регламентация позиций входящих в группу индивидов и это и есть социальная классификация.
  ▪ Самым высоким значениям по вертикальной оси, т.е. при перемещении ВВЕРХ по ней (нарастание подчиненности в группе) соответствует все более сильная согласованность и более полная система социальной классификации, которая предопределяет, предписывает индивидуальный выбор и строго контролирует взаимодействие между индивидами в группе (властовость).
  ▪ Самым низким значениям по этой оси, т.е. при перемещение ВНИЗ по ней (уменьшение подчиненности в группе) соответствует все более полная растерянность, неопределенность, все большее отсутствие социальной классификации и это вносит слишком большую автономность, делает индивидуальный выбор крайне непредсказуемым и не осуществляет даже минимального контроля за взаимодействием между индивидами в группе (безвластовость).
  Для вертикального измерения „Решетка“ положение индивида меняется от максимального регулирования и сильнейших ограничений его поведения (наибольшее значение по оси) до максимальной свободы и наиболее значительных возможностей поведенческого выбора (наименьшее значение по оси). Максимальное значение можно проиллюстрировать армейским порядком, а минимальное – полной свободой жизни без обязательств и регулирования.
  
  Распределение по осям „РЕШЕТКА – ГРУППА“ („GRID – GROUP“) позволяет наглядно показать и глубже понять связь культурной специфики и норм группы с восприятием и анализом риска, его причин, последствий и форм контроля.
  Модели отношений между членами группы в зависимости от степени выраженности свойств „решетки-группы“ (жесткая vs. неопределенная структура позиций – полное vs. частичное подчинение групповой регламентации) представляют собой четыре типа образа жизни и социальных отношений, названные Мэри Дуглас „культурами“:
  
  ▬ ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА (Иллюстрация 1. РЫНОК – низкогрупповые, низкорешеточные, low group, low grid); ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „А“.
  ▬ ФАТАЛИСТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА (Иллюстрация 1. ИЗОЛЯЦИЯ – низкогрупповые, высокорешеточные, low group, high grid); ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „В“.
  ▬ ИЕРАРХИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА (Иллюстрация 1. ИЕРАРХИЯ – высокогрупповые, высокорешеточные, high group, high grid); ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „С“.
  ▬ ЭГАЛИТАРИСТКАЯ (или СЕКТАНСКАЯ) КУЛЬТУРА (Иллюстрация 1. ДОБРОВОЛЬНАЯ ГРУППА – высокогрупповые, низкорешеточные, high group, low grid); ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „D“.
  
  Эти культуры характеризуются вполне определенным мировоззрением, включая и вполне определенным восприятием риска и отношение к нему. Чем более данные общности (организации) „высокогрупповые“ (high-group, сильная сплоченность) и „высокорешеточные“ (high-grid, сильная подчиненность), тем больше и сильнее они доверяют институтциям в поиске ответов на риск. И чем более данные общности (организации) „низкоогрупповые“ (low-grid, слабая подчиненость) и „низкорешеточные“ (low-group, слабая сплоченность), тем больше и сильнее они предпочитают подходы саморегулирования и самостоятельного управления риском [18, 19, 20, 21, 22].
  





  
  Иллюстрация 1. Модель „Решетка – Группа“ Мэри Дуглас и Аарона Вильдавски [23]
  
  Посмотрим на отношение и подходы к риску в каждой из этих четырех культур:
  
  ▬ СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „А“ (low-group, low-grid), индивидуалистическая культура, ориентированная в высшей степени на индивидуалистичность и безвластовость. Включает активных индивидуалистов, предприимчивых людей. При ней мы имеем слабую структуризацию и слабую сплоченность (слабое структурное принуждение, слабую групповую связанность), которые являются характерными отношениями типа „рынок“. Для представителей этой культуры риск прежде всего связан с индивидуальными решениями, возможностями и ответственностями, и поэтому они воспринимают принятие риска как возможность добиться успеха на конкурентном рынке и преследовать свои личные цели. Они верят в рыночные силы и в то, что рынок в конце концов расставит все на свои места, поэтому они за саморегулирование риска. Они убеждены, что риск несет не только опасности, но и выгоды, поэтому они против внешних ограничений поведения, доверяя индивидам больше, чем организациям. Их меньше волнуют вопросы справедливости, и они хотели бы, чтобы правительство воздерживалось от масштабных усилий по регулированию или управлению рисками. Характерным здесь является страх потерять собственные позиции и ресурсы, что может привести к невозможности ведения самостоятельной игры на рынке. Угрозы системе взаимодействий относительно автономных личностей рассматриваются ею как чрезвычайно существенные.
  
  ▬ СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „B“ (low-group, high-grid)), фаталистическая культура (атомизированное подчинение), ориентированная в высшей степени на индивидуалистичность и властовость. Она включает изолированные (ограниченные в своем поведении, даже маргинализированные) индивиды. При ней мы имеем сильную структурированность и слабую сплоченность (сильное структурное принуждение, слабую групповую связанность), которые характерны для отношений типа „изоляция“. Этой культуре присуще восприятие краткосрочных рисков, вера в удачу и судьбу по отношению к риску, а также в то, что у человека мало контроля над процессами и событиями, ведущими к риску. Эти люди верят в иерархию в принципе, но не идентифицируют себя с иерархией, которой они принадлежат; они доверяют только себе, они часто растеряны при проблемах, связанных с рисками и весьма вероятно пойдут на высокие риски для себя, но противопоставляются любому риску, который, по их мнению, им навязывают. То, что произойдет с нами в будущем, не является результатом нашего выбора. Жизнь – это лотерея – одним повезет больше, другим – меньше, и поэтому они часто не могут понять связь вреда с конкретной причиной.
  
  ▬ СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „С“ (high-group, high-grid), иерархическая культура, ориентированная в высшей степени на коллективистичность и властовость. Она включает вертикально иерархически управляемые и горизонтально сплоченные в своих групповых отношениях общности, верящие в эффективность организационных навыков и практик по отношению к решаемым проблемам при наличии строгой процедуры функционирования ее управления. При этой культуре мы имеем сильную структурированность и сильную сплоченность (сильное структурное принуждение, сильную групповую связанность), которые характерны для отношений типа „иерархия“. Этой культуре свойственны уважение и подчинение власти, соблюдение групповых норм, чрезмерный стресс от рисков и преувеличенный страх перед процессами и явлениями, представляющими угрозу существующему общественному порядку – они могут быть как внутренними (нарушение закона), так и и внешные (война). На восприятие риска сильно влияют традиции, а также органы и организации, на которые полагаются при решении возникающих проблем, а правильность решений определяется занимаемой властовой позицией. Основным инструментом управления рисками являются правила и инструкции. Правила и процедуры используются для преодоления небезопасности, и нет причин для беспокойства, пока рисками управляет компетентная в этом отношении институция и пока существуют стратегии для преодоления для любого критического случая.
  
  ▬ СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ „D“ (high-group, low-grid), эгалитаристкая культура (или сектантская культура), ориентированная в высшей степени на коллективистичность и безвластовость. Она включает минимально дифференцированные внутренне и добровольно созданные общества с сильной идентификацией с группой (например, религиозное объединение), иными словами, характеризуется низкой иерархией, но с высокоразвитым чувством групповой сплоченности и солидарности. При ней мы имеем слабую структурированность и сильную сплоченность (слабое структурное принуждение, сильную групповая связанность), которые характерны для отношений типа „добровольная група“. Эта (эгалитаристкая) культура подчеркивает сотрудничество и равенство, а не на конкуренцию и свободу. Для нее характерно: обвинение в рисках внешних сил и внешних людей; недоверие к навязанным извне нормам; поддержка социального равенства и активное участие всех в противодействии рискам; представление о непредотвратимой глобальной угрозе, которая материализуется в будущем. Такое убеждение функционально как поддерживание сектантского социального контекста, так как речь идет о внешнем зле, которое заставляет людей взаимодействовать и участвовать в работе общности; но оно также мотив для очертания границы между общностью и внешним миром. Люди обеспокоени за справедливость. Столкнувшись с рисками, они сосредотачивают внимание на долгосрочных последствиях человеческой деятельности и более вероятно, что они откажутся от какой-то деятельности (даже если считают ее полезной), чем пойдут на риск и положатся на случайность. Акцент делается на негативных последствиях современных технологий, которые символизируют социальные различия, разделение труда и распределение благосостояния. Например, загрязнение природы и экологические риски для окружающей среды являются одними из основных тревог представителей этой культуры [24, 25, 26, 27].
  
  Мэри Дуглас приписывает каждой из четырех культур присущую им космологию, а именно совокупность категорий, ограничивающих индивидуальное сознание, „конечные оправдывающие идеи, на которые обычно ссылаются как на часть естественного порядка, но которые ... очевидно, вовсе не являются естественными, но [являются] продуктом социального взаимодействия“ [28]. В таблице 3 систематизированы кратко соответствующие космологии, характерные для отдельных культур.
  





  
  Таблица 3. Космологии, присущие четырем культурам по классификации Мэри Дуглас [29]
  
  Наряду с этими четырьмя группами (культурами) – индивидуалистичная („предприниматели“), фаталистическая („атомизированные или стратифицированные индивиды“), иерархическая („бюрократы“) и эгалитаристкая („эгалитаристы“), некоторые авторы выделяют пятую группу (культуру) – „автономные индивиды“. Это гибридная группа, расположенная в центре схемы „решетка – группа“ и состоящая из „сосредоточеннных в самых себя отшельников (пустынников, hermits) и краткосрочных оценщиков риска (risk evaluators)“, которых можно рассматривать как „потенциальных посредников в рисковых конфликтах, поскольку они создают множество альянсов с четырьмя другими группами и верят в иерархию только в том случае, если могут связать власть с превосходной производительностью или знаниями“ [30, 31].
  





  
  Иллюстрация 2. Отношение к рискам в контексте культурных категорий (моделей) [32]
  
  Для „КУЛЬТУРНО-СИМВОЛЬНОГО“ ПОДХОДА (модели) применим тезис:
  КАКОВО ОБЩЕСТВО, ТАКОВЫ РИСКИ.
  
  Для данного подхода (модели) важны культурно-антропологические специфики общества и, как мы видели здесь, именно культурные, идентичностные, ценностные характерные черты каждого общества оказывают ключевое, определяющее влияние как на риски, которые это общество порождает, так и на способы и методы, с помощью которых оно противостоит рискам, управляет ими и минимизирует их последствия.
  
  „ОБЩЕСТВО РИСКА“ ИЛИ RS ПОДХОД
  (RISK SOCIETY APPROACH)
  При этом подходе (модели) в основе управления рисками находятся структурно-социологические специфики общества.
  Исследователи, работающие в рамках этой модели, считают, что:
  → как когда-то, в XIX веке, когда „модернизация разложила закостенелое аграрное общество“ [33], доиндустриальное общество постепенно уступило место индустриальному обществу;
  → так и, в конце ХХ – начале XXI века, индустриальное общество (достигшее своего апогея в первых двух третях ХХ века) постепенно уступило место обществу риска.
  Доиндустриальное общество определяется как традиционное общество (общество традиции); индустриальному обществу дают название ПЕРВАЯ МОДЕРНОСТЬ (first modernity), а рисковому обществу – ВТОРАЯ МОДЕРНОСТЬ (second modernity).
  Ульрих Бек утверждает, что речь идет не о постмодерности, а о второй модерности, и что рефлексивная модернизация, присущая этой второй модерности, означает не меньше, а больше модерности, „модерности, радикально настроенной против путей и категорий классической индустриальной среды“ [34].
  
  Здесь крайне необходимо следующее пояснение.
  До сих пор мы неоднократно указывали, что, говоря о трансформации, которую переживает наш мир, одним из ее измерений является наступление Постмодерного общества, пришедшего на смену Модерному обществу.
  Альтернативная концепция заключается в выделении двух фаз модерности, между которыми нет совершенно антагонистических качественных различий:
  • первая – ранняя, низкая, рефлективная модерность;
  • вторая – поздняя, высокая, рефлексивная модерность.
  
  Пояснение:
  Reflective (англ.) – отражающий, склонный к размышлениям, к самоанализу.
  Reflexive (англ.) – возвратный, рефлексивный, несознательный, невольный, инстинктивный, автоматический [35].
  Рефлексивность – реакция, действие, осуществляемое нервной системой в ответ на внешнее воздействие. Рефлективность вытекает из reflective. Если рефлективность имеет направление снаружи внутрь, то рефлексивность – изнутри наружу [36].
  
  Поздняя модерность рассматривается как результат развития модерности, накопления изменений, значительно усиливающих типичные, нормальные черты модерности [37]. Представителями этой точки зрения являются Ульрих Бек, Энтони Гидденс, американский социолог Скотт Лэш (1945), британский социолог Джон Урри (1946 – 2016) и другие. Они считают, что в настоящее время заканчивается эпоха первой модерности, т.е. рефлективной модерности, и начинается эпоха второй модерности, т.е. рефлексивной модерности. По мнению Скотта Лэша, „новый тип рефлексивности больше связан с рефлексом (reflexion), чем с рассуждением (reflection), т.е. она может быть несознательной“. А по мнению американского социолога Гарольда Гарфинкла (1917 – 2011), мысль или познание (теория, метод) не „рефлективно“, а „рефлексивно“ (reflexive). Таким образом, оно не имеет дистанции рассуждения, а „воплощается“ в действиях и выражениях“ [38]. Джон Урри, со своей стороны, описывает изменение „как переход от социальной роли в первой модерности к социальной сети во второй“ [39].
  
  • Рефлексивная модерность начинается с Нового времени.
  
  Пояснение:
  Новое время (Новая история, Modern Age, Modern Times, Modern History) – период в истории человечества между Средновековьем (конец V века – начало XVI века) и Новыйшим врменем (с начала XX века).
  
  Рефлективная модерность характеризуется преобладанием индустриализма, сложными и статичными социальными структурами, началом превращения человека в индивид, т.е. с возникновением и проявлением человеческой индивидуальности, „индивидуальности сначала в просвещенческом смысле (автономного и ответственного индивида), затем в массовом (индивид как человек массы)“ [40]. Общество рассматривается как простая, статичная, замкнутая линейная система, устойчиво функционирующая (пытающаяся функционировать) вокруг определенных точек равновесия, стремящаяся поддерживать порядок и имеющая своей основной целью собственное воспроизводство; прежде всего внешние процессы и внешние для системы силы могут вывести ее из равновесия и вызвать изменения в ней – в ее структуре или функциях. Социальная рефлективность понимается как „непроизвольное и незаметное столкновение общества с результатами своего развития, с рисками и опасностями, порождаемыми процессом модернизации“ [41]. В этой модерности индивид рефлективен, ориентирован на свое отношение к объекту, к объективному знанию [42]. Выбор, который делает индивид, линеен, ограничен традициями, структурами, нормами и ценностями общества и общностей, к которым он принадлежит и которые он интерпретирует почти буквально, т.е. воспринимает их прежде всего и в основном в их смысле предопределенности и вечности, не подлежащих отторжению и изменению, иными словами, эта интерпретация [43] – а интерпретация все таки несомненно есть – очень близка к отражению, потому что индивид смотрит себя в их зеркале и видит себя именно в том и через тот образ, который это зеркало ему „возвращает“. Индивид есть то, каким предписывают ему быть традиции, структуры, нормы и ценности; его представления и понимания устойчивы, принципиальны, рациональны. Рефлективность навязывает двойственность субъекта и объекта, подчинение познаваемого объекта познающему субъекту и идею достоверного (от certain) и объективного знания.
  
  • Рефлексивная модерность начиналась на Западе в последней трети ХХ века. Она совпадает с постиндустриальной эпохой и глобализацией и характеризуется не статическими структурами, а динамическими процессами, „потоками“. Общество рассматривается как сложная, динамичная, открытая нелинейная система, которой неизменно присущи неравновесные состояния и которая стремится из хаоса породить другой, более эффективный собственный порядок. Неравновесие и изменение структуры и функций системы являются результатом не столько внешних, но, как правило, внутренних процессов и внутренних сил в системе и через различные проявления обратной связи, которая, несомненно, влияет на отдельных индивидов, поэтому здесь индивидуализация одновременно является системной дестабилизацией. Такая система не может просто воспроизводить себя, оставаясь неизменной – она непрерывно изменяется, в ней процессы воспроизводства и изменения неразрывно связаны между собой [44]. Этот тип нелинейности лежит в основе индивидуализации второй модерности. Она порывает с линейным индивидуализмом первой модерности.
  В рефлексивной модерности общество задумывается о самом себе и над собой, оно анализирует себя и критикует себя [45]. Как поясняет Дебора Луптон:
  „Рефлексивная модернизация состоит из двух фаз. Первая (рефлексивный этап, этап отражения, the reflex stage) является частью автоматического перехода от индустриального общества к обществу риска, где риски возникают как часть процессов модернизации, но еще не являются предметом продолжительных общественных или личных дебатов или политического конфликта. Вторая (рефлективный этап, этап размышления, the reflection stage) включает индустриальное общество, которое начало воспринимать себя как общество риска, с нарастающим осуществлением опасностей, связанных с модерностью, которые затем ставят под сомнение структуры общества. Следовательно, рефлексивная модернизация представляет собой комбинацию отражений и размышлений, которые, пока катастрофа не материализовалась, могут направить индустриальную современность на путь самокритики и самотрансформации. Рефлексивная модернизация содержит оба элемента: рефлексоподобную угрозу самим основам индустриального общества через успешную дальнейшую модернизацию, которая слепа к опасностям, и нарастание осведомленности, размышления над этой ситуации“ [46].
  Для Энтони Гидденса и Скотта Лэша рефлексивная модернизация по существу связана – и это так в соответствие с буквальным смыслом этого слова – со знанием (knowledge в в смысле reflection) об основах, последствиях и проблемах модернизационных процессов и она именно таким образом говорят об рефлексии (reflection) в узком смысле слова.
  Для Ульриха Бека – хотя на первый взгляд это и противоречит буквальному значению слова – рефлексивная модернизация есть прежде всего результат непреднамеренных последствий модернизации и в данном случае речь идет уже о рефлексивности (reflexivity) модернизации в широком смысле слова, потому что рефлексивность (reflexivity), в дополнении к рефлексии (reflection), знанию, включает в себя также и идею рефлекса (reflex) – в смысле эффекта или превентивного эффекта незнания [47].
  В рефлексивной модерности роль и функции классических для предходной модерности институтций (например, государство) и институтов (например, семья) ослабевают, религия замкнута в личной, интимной сфере, а идеологии из мощных инструментов массовой социальной мобилизации и самоидентификации превращаются в межпартийные различия и внутрипартийные специфики. Индивид в этой модерности рефлексивен. Социальная рефлексивность понимается как знание и осознание процессов, происходящих в обществе, она является непрерывным (само)обучением, при котором первостепенное значение имеют сомнение и критическое отношение к происходящему [48]. Разумеется, рефлексия, хотя и сохраняет некоторые черты традиционализма, все более принимает характер воспроизводства самой социальной системы и опирается на научное знание и на повседневное, практическое знание, а также на осознание неполноты знания (оно становится все более неопределенным, нечетким, противоречивым и вероятностным) и незнания. В этой модерности картезианский и кантианский дуализм субъекта и объекта, в котором познаваемый объект подчиняется познающему субъекту и идея достоверного (certain) и объективного знания является фундаментальной, заменяется тем, что Бек называет „интенциональностью знания во второй модерности“.
  Поскольку человек вынужден делать множество выборов на высокой скорости без существующих моделей, он действует через рефлекс и как бесконечный производитель неопределенных и непосредственных рефлексов: постоянно конструируются, комбинируются, рекомбинируются различные сделки, сети, альянсы. В результате мы имеем индивидуализацию самоопределения, самосознанные фиктивные границы, конфликты между этими границами, а также институциональные и индивидуальные трудности в координации множественности сетей и границ субъекта. Субъект становится квази-субъектом, определяющим свои границы и являющимся их результатом. „Я“ и общество развиваются в тандеме посредством самоорганизующиеся, самостоятельно подобранные деятельности. Поэтому амбивалентность, противоречие и интернализация неопределенности являются отличительными чертами рефлексивной модернизации [49, 50, 51].
  
  Пояснение:
  Картезианство – учение французского философа, математика и физика Рене Декарта (1596 – 1650), согласно которому философия должна выводить свои положения из абстрактных достоверных истин, которые достигаются путем подвергания сомнению всякого знания, поскольку оно получено через чувства, которые обманывают.
  Кантианство – система критической философии, разработанная выдающимся немецким философом Иммануилом Кантом (1724 – 1804), а также другие философские системы, возникшие под влиянием его идей; совокупность учений, отправной точкой которого послужили труды Канта. Это не единая школа и она характеризуется полемичностью по отношению к теориям Канта.
  Амбивалентность – состояние субъекта, который в данной ситуации и в одно и то же время испытывает противоречивые чувства.
  
  Ненапрасно Ульрих Бек говорит о сложном и противоречивом парадоксе: как обеспечить определенность (certainty) и безопасность (security) посредством познания будущего в условиях неопределенности (uncertainty) как базового состояния человеческого знания [52].
  В рефлексивной модерности автономный и массовый индивид начинает превращаться в индивида, связь которого с прошлым истончается и поведение которого все меньше подвержено влиянию традиций; он не чувствует опоры и устойчивости структур индустриальной эпохи; он начинает терять связь и чувствовать себя отчужденным от норм общества, в результате чего его изоляция углубляется и он впадает в состояние аномии. Именно поэтому индивид рефлексивен, т.е. его сознание ориентировано на совершение выбора (а также выбора делать или не делать выбор), соответствующего его склонностям и предпочтениям. Выбор, который делает индивид, нелинейен, слабо ограничен традициями и структурами, нормами и ценностями общества и общностей, к которым он принадлежит. Его представления и понимания подвижны, ситуативны, иррациональны [53].
  Если при рефлективности мы имели отражение воздействий традиций и структур, норм и ценностей на жизнь и выборы индивида, то здесь мы имеем их непрерывную интерпретацию и реинтерпретацию индивидом, т.е. рефлексивность рассматривается как систематическое рефлексивное применение знаний к условиям воспроизводства социальной системы, приводящее к изменению условий, к которым оно применяются. Рефлективность представляет собой одностороннюю связь система → индивиды и является условием неизменности социальной системы, а рефлексивность представляет собой двустороннюю связь система ↔ индивиды и является условием воспроизводства социальной системы [54].
  
  Пояснение:
  Аномия – социальное состояние, определяемое искоренением или разрушением любых моральных ценностей, стандартов или руководящих принципов, которым люди должны следовать. Считается, что аномия, вероятно, развивается в результате конфликта систем убеждений и вызывает разрыв социальных связей между человеком и общностью.
  
  Немецкий социолог Ортвин Рен (1951) обобщает так следующие тенденции, характерные для перехода от рефлективной к рефлексивной модерности:
  • Индивидуализация образов жизни и общественных карьер. У индивидов есть больше возможностей, чем когда-либо прежде; но им не хватает социальной ориентации и онтологической уверенности, когда они сталкиваются с поведенческими или моральными дилеммами.
  • Плюрализация областей знаний и ценностных ориентаций. Современные общества характеризуются параллельными системами конкурирующих требований к знаниям, кодексами моральных суждений и поведенческими ориентациями.
  • Отсутствие всеобъемлющих целей и задач. Все коллективные действия подвергаются сомнению как корыстные или несовместимые с чьими-либо ценностями или убеждениями. Это приводит к необходимости [получения] большей легитимации; однако вряд ли существует какой-либо источник, из которого можно было бы черпать легитимность.
  • Доминирование негативных побочных эффектов. Большинство коллективных (и из благих намерений) действий приводят к непреднамеренным негативным последствиям, которые часто перевешивают ожидаемые выгоды. Поэтому большинство граждан скептически относятся к хорошим перспективам коллективных действий, поскольку ожидают негативных побочных эффектов [55].
  
  Пояснение:
  Онтология – исследование общих оснований и принципов существования и действительности, существования и бытия, их структуры, основных категорий и закономерностей, того, как они соотносятся друг с другом.
  
   „Свое“ Общество риска Ульрих Бек видит (и определяет) именно как общество рефлексивной модерности и, соответственно, как совокупность, в которой входят:
  • определенная архитектура институций и организаций;
  • определенные отношения: власть – общество, общественный сектор – частный сектор, между разными слоями и классами;
  • определенные нововозникшие или проявляющиеся по новому явления – индивидуализация (на уровне личности) и фрагментация (на уровне общества), качественные в ущерб количественным воздействиям и последствиям, замена недемократического (неэгалитаристкого) распределения благ демократическим (всеобщим) распределением ущербов от плохо управляемых рисков и т.д.
  • определенные условия – политические, экономические, экологические, социальные, культурные и т. д., но главным образом технологические, которые – все в своей сложной и интегрирующей совокупности – меняют в значительной степени, но не радикально или с минимальной радикальностью, уже существующее долгих лет, если не более двух столетий общество – индустриальное.
  
  При переходе от первой (ранней) модерности ко второй (поздней) модерности, а точнее при переходе от позднего индустриального общества к обществу риска [56], в связи с возрастающим потреблением (обществом потребления, consumer society [57]) и с нарастающим арсеналом технологий, общество производит риски всё большего воздействия и всё большего масштаба. Их воздействие может стать катастрофическим, а их масштабы становятся все более глобальными. В условиях продолжающегося перехода к катастрофическим и глобализирующим рискам возможности общества выявлять, анализировать, оценивать и управлять этими рисками отстают от масштаба их проявления.
  Теория рефлексивной модерности основана на понимании того, что процессы модернизации больше не производят только „хорошие вещи“, goods (занятость, доходы, здравоохранение, образование, уровень жизни, процветание), от которых мы чувствуем себя облагодетельстванными, которые „замкнуты“ внутри границ национального государства и к справедливому распределению которого мы стремимся, но также и „плохие вещи“, bads (загрязнение окружающей среды, изменение климата, безработица, ядерная радиация, финансовые кризисы, распад семей), из-за которых мы чувствуем себя под угрозой, и, кроме того, большинство из них не могут быть ни „замкнуты“ в границах государства, ни ограничены во времени, и воздействия которых мы стремимся избежать.
  
  Если до недавнего времени ключевые структуры ранней модерности (правительство, промышленность, корпорации, наука, медицина и т. д.) были производителями товаров и благ, создавая ощущение стабильности и безопасности, то сегодня, уже в поздней модерности, они являются основными производителями рисков, небезопасностей (insecurities) и неопределенностей (uncertainties). Иными словами, логика основана не на притежании (благ), а на избегании (бед) [58]. Не только по этой причине, но и в прямой связи с ней риски уже рассматриваются не как злонамеренное воздействие судьбы или высших сил, а как следствие неэффективного управления и вышедших из-под контроля сложных технологий, с которыми все более тесно связана жизнь государства и общества. В то же время усиливается тенденция индивидуализации, то есть самоосознания людьми себя как активных граждан, как рациональных индивидов, способных нести ответственность за свои жизненные стратегии и делать выборы, принимать решения, связанные с реализацией этих стратегий [59].
  И если первая модерность была сосредоточена вокруг национального государства, то вторая модерность не могла бы базироваться только на национальном государстве. В ней считавшаяся до недавнего времени неразрывной связь общества и (национального) государства разорвана почти невостановимо, и изменение значения неизбежно, необходимо переосмысление, даже переформулировка и – почему бы и нет – пересмотр содержания таких ключевых составляющих связи и места личности в обществе и государстве – как родословие, семья, биография, карьера, роль [60].
  
  Новые риски перехода от первой ко второй модерности проходят через (и за!) национальные границы и тем самым начинают их подрывать. Национальное как фундамент первой модерности начинает конкурировать с интер-, транс- и наднациональным и даже вытесняться им. Это ставит под сомнение все, что касается традиционной принадлежности и лояльности к государству и обществу. До недавнего времени осуждавшийся как негативное явление и даже как измена отечеству, космополитизм стал конкурентом, а иногда, если не чаще, более адекватным конкурентом национализма. Несомненно, такое развитие событий не принимается однозначно, даже очень часто оно принимается крайне отрицательно и встречается с ожесточением; национализм ведет упорные бои при своем отступлении, и это, как мы видим, делает его в ряде случаев гораздо более популистским, более демагогическим, более радикальным и даже более шовинистическим.
  
  Первую модерность можно назвать „обществом знания“ (knowledge society). В этом смысле вторая модерность – это общество не-знания (non-knowledge society). Вторую модерность „невозможно преодолеть с помощью большего и лучшего знания, большей и лучшей науки; скорее, все наоборот: она продукт все большей и лучшей науки. Не-знание (non-knowledge) властвует в обществе глобального риска. Следовательно жить в среде искусственно производимого не-знания одначает искать неизвестные ответы на вопросы, которые никто не может ясно сформулировать“ [61].
  Понятие риска напрямую связано с теорией рефлексивной модернизации. Риск по мнению Ульриха Бека, можно определить как систематический способ противодействия опасностям [hazards] и небезопасностям [insecurities], вызванным и привнесенным самой модернизацией. Бек считает, что риски, в отличие от предшествующих опасностей, являются последствиями, связанными с угрожающей силой модернизации и ее глобализацией сомнений. Они политически рефлексивны [62].
  
  Поясним подробнее используемое Беком и Гидденсом ключевое для Общества риска понятие „производимые неопределенности“ (manufactured uncertainties), которые в той или иной степени противостоят современной концепции риска и просчитываемости – просчитываемости частоты и последствий различных событий.
  Согласно Ульриху Беку, в Обществе риска мы имеем три разных типа „будущей небезопасности“ (future unsecurity) – угрозы, риски и производимые неопределенности.
  • УГРОЗЫ (THREATS) – это доиндустриальные „слепые случайности, какими бы масштабными и разрушительными они ни были“, которые продолжают восприниматься как удары судьбы, они в основном связаны со стихийными и другими катастрофами (например, эпидемиями, чумой, засухой, голодом, пожарами, войнами) и другими явлениями или процессами, внешними по отношению к обществу и приписываемыми „другому“ – богам, демонам или природе, т.е. „они направлены против богов или против Бога, они имеют, упрощенно говоря, „религиозную мотивацию“ и не являются – как промышленные риски – политически заряженными“ [63].
  • РИСКИ (RISKS) подразумевают человеческий выбор, человеческие действия и технологии, решения отдельных лиц, фирм, государственных учреждений, корпоративных лидеров, производимые человеком, man-made опасности (например, курение, употребление алкоголя и несчастные случаи на производстве) с политической ответственностью и подотчетностью; они связаны и направлены в будущее как „расширенное настоящее“ (extended present), связаны они с исчисляемыми неопределенностями (calculable uncertainties) и могут быть определены со статистической точностью в терминах вероятностного исчисления и возмещены с помощью инструментов страхования и денежных компенсаций.
  • ПРОИЗВОДИМЫЕ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ (MANUFACTURED UNCERTAINTIES) выходят на первый план, сегодня их час. Они не могут быть ограничены во времени и пространстве, они зависят от решений человека, они создаваемы самим обществом, присущи (имманентны) ему, возникли из него и воздействуют на него, тем самым экстериоризируя себя. Они „невозможны для внешнего применения, коллективно навязаны и, следовательно, индивидуально неизбежны; их восприятия порывают с прошлым, с традиционными рисками и институционализированной практикой; они неисчислимы, неконтролируемы и в конечном итоге больше не (частным способом) застрахованы (например, изменение климата)“. Производимые неопределенности сильно влияют на инновационные отрасли науки – генетику человека, репродуктивную медицину, нанотехнологии и др., поскольку там темпы развития, непредсказуемость последствий и выход в неизвестные области связаны с невозможностью предсказать все последствия [64, 65].
  
  Пояснение:
  Экстернализация – процесс, при котором объект из внутреннего мира, т.е. внутренний по отношению к системе объект, проецируется на объект из внешнего мира, т.е. на объект, внешний по отношению к системе. Противоположный процесс называется интериоризацией.
  
  Мы вступаем в мир, с тревогой пишет Ульрих Бек, в котором:
  „Решения должны приниматься в условиях произведенной неопределенности, в которой институционализированные механизмы борьбы с неопределенностью больше не могут справиться с этими вызовами... Победа науки вновь возлагает на нас бремя принятия судьбоносных решений, которые могут повлиять на само наше выживание, но которые не имеют соответствующих оснований в познании. Именно поэтому речь идет не о риске, а о неопределенности (uncertainty)... Серийно производимая неопределенность означает смесь риска, большего знания, большего неведения (unawareness) и рефлексивности, и, следовательно, новый тип риска“ [67, 68].
  
  Энтони Гидденс, в свою очередь, говорит о производимых рисках (manufactured risks):
  „Производимый риск – это риск, созданный самим прогрессом человеческого развития, особенно развитием науки и техники. Производимый риск относится к новым рисковым средам (environments), для которых история дает нам очень мало предыдующего опыта. Мы часто не знаем каковы риски, не говоря уже о том, как их точно рассчитать в таблицах вероятности. Производимый риск распространяется на большинство измерений человеческой жизни... Производимая неопределенность напрямую проникает в личную и социальную жизнь – она не ограничивается более коллективными параметрами риска“ [66].
  
  Прежде чем продолжить дальше, подведем итоги того, что было сказано до сих пор.
  По мнению Ульриха Бека, риски в доиндустриальном обществе и первой модерности представляли собой преимущественно природные бедствия и были пространственно (географически) и во времени (по продолжительности – действия и воздействия, т.е. последствий) ограничены, а их проявление было в основном локально, максимум – регионально. Однако постепенно на сцене появляются качественно иные риски – уже не природные, а антропогенные и техногенные, т.е. социально производимые, порожденные в той или иной степени решениями человека. Технологические и экономические риски особенно значимы; не зря для Ульриха Бека самым значимым и шокирующим примером в этом отношении является авария в Чернобыле.
  Такие риски могут быть (и являются!) неограниченными как пространственно (они выходят за пределы соответствующего региона и легко и быстро пересекают государственные границы), так и во времени (последствия их, например, радиация при ядерной аварии, могут сохраняться в течение нескольких поколений). [69]. Иными словами, „в то время как в индустриальном обществе „логика“ производства богатства доминирует над „логикой“ производства риска, в обществе риска это соотношение меняется на противоположное“ [70].
  Энтони Гидденс также считает, что сама концепция риска проходит два этапа, которые, по крайней мере, приблизительно соответствуют анализу меняющейся природы риска и отношения к нему в ранней и поздней модерности у Ульриха Бека:
  „На первом этапе риск рассматривается как „существенный расчет“,как способ внести вклад в безопасность и порядок в точности расчетов риска, „поставить будущее под контроль“, где различные компоненты риска „заданы“ и следовательно могут быть вычислены. Именно на таком понимании риска развивается социальное государство как средство защиты населения от рисков статистически вычислимых угроз, таких как болезни и безработица, посредством использования схем социального обеспечения. Второй этап – когда мы не можем точно рассчитать риск, а разрабатываем „сценарии“ риска с разной степенью правдоподобия. Примером здесь является глобальное потепление, о котором эксперты спорят, происходит оно или нет и насколько серьезны его последствия“ [71].
  Ориентация на риск становится основной характеристикой общества, когда оно воспринимает себя (отражает себя) как общество и, таким образом, становится очень самокритичным и неуверенным. Это усиливающееся самовосприятие (саморефлексия) общества подрывает его „общность“, его сущность „общества“, дробит его на группы и атомизирует индивидуумов. Именно так общие дискурсы и традиции, общие взгляды и ценности распадаются, впадают в кризис и деформируют те закономерности и модели, которые созидают индивидуальные и общностные идентичности. А вместе с ними меняются акценты – с того, что нас связывает, на то, что нас разделяет.
  Раньше люди стремились быть вместе, чтобы совместно давать ответы на риски и тем самым повышать свои шансы на выживание. Теперь они стремятся быть разделенными, чтобы увеличить свои шансы на выживание. Люди спасаются индивидуально из рисковых зон риска и производств. Но сознание того, что мы являемся производителями рисков, увеличивает степень нашей личной и социальной ответственности перед лицом рисков, а не смотрит на эти риски как на судьбу, участь, кару, т.е. как на нечто предопределённое и потому неизбежное, находящееся вне нашей ответственности, а значит, и вне нашего долга [72].
  Общество производит риски и вместе с тем непрерывно принимает решения как при производстве рисков, так и при управлению ими. Люди действуют, принимают решения относительно совершенных действий и в результате принятых решений производят дополнительные риски. Так что существуют риски, порожденные действиями, и риски, порожденные решениями по поводу предпринятых действий, при этом решениями, принимаемыми, как правило при недостаточной информации и дефиците знаний.
  
  Поскольку риски, создаваемые обществом, все чаще пересекают национальные границы и продолжают в течение длительного времени – сами они или их последствия – мы говорим и будем говорить с возрастающей тревогой в будущем, что риски, создаваемые внутри страны, не ограничены ни в пространстве, ни во времени. – (и) по этой причине:
  ОБЩЕСТВО РИСКА ТАКЖЕ ЯВЛЯЕТСЯ и МИРОВЫМ ОБЩЕСТВОМ РИСКА [73].
  
  Это означает, что
  ПОДХОД (МОДЕЛЬ) „ОБЩЕСТВО РИСКА“
  так, как это исследовано и показано в разработках Ульриха Бека, имеет прямой выход к одному из ЧЕТЫРЕХ ИЗМЕРЕНИЙ ГЛОБАЛЬНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ, СВЯЗАННОЙ С НАШИМ ВСТУПЛЕНИЕМ В ОБЩЕСТВО РИСКА:
  с тем, что общество становится более рисковым.
  
  Поясним это из-за опасности концептуальной путаницы, поскольку термин ОБЩЕСТВО РИСКА, введенный Ульрихом Беком, используется
  → как для обозначения одного из четырех подходов (моделей) в изучении рисков,
  → так и для обозначения одного из четырех измерений эпохальной трансформации, которую переживает наш мир.
  
  Таким образом, ОБЩЕСТВО РИСКА Ульриха Бека по своему основному содержанию пересекается с ПОДХОДОМ (МОДЕЛЬЮ) „ОБЩЕСТВО РИСКА“ В ИЗУЧЕНИИ РИСКОВ.
  
  Вот почему,
  если мы оставим понятие ОБЩЕСТВО РИСКА (RISK SOCIETY)
  в рамках терминологического аппарата и системы координат анализов Ульриха Бека, т.е. КАК ОДИН ИЗ ПОДХОДОВ (МОДЕЛЕЙ) В ИЗУЧЕНИИ РИСКА,
  то тогда понятие МИРОВОЕ ОБЩЕСТВО РИСКА (WORLD RISK SOCIETY),
  также в духе анализа Ульриха Бека можно адресовать к Обществу Риска, но КАК ОДНО ИЗ ИЗМЕРЕНИЙ ЭПОХАЛЬНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ, КОТОРУЮ ПЕРЕЖИВАЕТ НАШ МИР.
  
  Другими словами,
  Дебора Луптон определяет в качестве второго подхода (модели) в изучении риска Перспективу „Общество риска“, т.е. Подход „Общество риска“,
  а поскольку Общество Риска в нашей терминологии используется для обозначения одного из измерений глобальной трансформации мира,
  то если мы хотим сохранить ОБЩЕСТВО РИСКА для одного из четырех подходов (перспектив) изучения рисков,
  тогда для одного из четырех измерений глобальной трансформации мира можно использовать название (может полностью подразумеваться как) МИРОВОЕ   ОБЩЕСТВО РИСКА.
  
  Но в таком случае остальные три измерения глобальной трансформации мира следует называть соответственно так – МИРОВОЕ ГЛОБАЛИЗИРОВАННОЕ ОБЩЕСТВО, МИРОВОЕ ПОСТМОДЕРНОЕ ОБЩЕСТВО И МИРОВОЕ СЕТЕВОЕ ОБЩЕСТВО.
  Эти четыре названия, безусловно, более адекватны и полны, но они гораздо более объемны и громоздки. Поэтому мы опускаем в них характеристику „мировое“.
  
  Это повод вернуться к началу этого Этюда и снова напомнить, что:
  
  • ОБЩЕЕ и АБСТРАКТНОЕ понятие – это ОБЩЕСТВО РИСКА, которое представляет собой одно из ЧЕТЫРЕХ ИЗМЕРЕНИЙ ТРАНСФОРМАЦИИ, переживаемой нашим миром.
  • ЧАСТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ понятие – это ОБЩЕСТВО РИСКА Ульриха Бека, которое представляет собой один из ЧЕТЫРЕХ ПОДХОДОВ (моделей) в ИЗУЧЕНИИ РИСКА.
  
  Во избежание концептуальной путаницы можно использовать один из следующих вариантов для разграничения общего и абстрактного понятия „Общество риска“ от частного и конкретного понятия „Общество риска“:
  
  ⁕ Общество риска (с большой буквы „О“) vs. общество риска (с маленькой буквы „О“);
  ⁕ Общество риска vs. „Общество риска“;
  ⁕ Общество риска vs. Общество риска „по Ульриху Беку“;
  ⁕ Мировое общество риска vs. Общество риска.
  ⁕ Рисковое общество vs. Общество риска;
  
  Риски в современном Обществе риска не только пересекают региональные и национальные границы – они также пересекают социальные и классовые ограничения. По мнению Ульриха Бека, если в Классовом обществе движущую силу можно было обобщить фразой: „Я хочу есть!“, то в Обществе риска ее можно суммировать так: „Я боюсь!“, т.е. „Мне страшно!“. „Место общности нужды занимает общность страха“, сплоченность, движимая нуждой (сумма нуждающихся), уступает место скученности, порожденной тревогой (сумма тревожных), а нехватка вытесняется и на смену ее выходит небезопасность, и поэтому солидарность из-за страха превращается в политическую силу, но вообще неясно, насколько прочна связующая сила страха и может ли она породить устойчивые совместные формы сосуществования, и каковы были бы их мотивы и энергия, раз они основаны на страхе, является ли страх хорошей основой для достижения компромиссов, и не будет ли в какой-то момент общность в поведении вытеснена индивидуальными расчетами выгод, не говоря уже о том, что сам по себе страх никогда не был хорошей основой для рациональных действий и он является слишком „хорошим“ триггером и стимулом к экстремальному и нелогичному поведению, к экстремизму и фанатизму [74].
  
  В обществе риска укрепляются некоторые старые разделительные линии и прорисовываются новые разделительные линии. При всей „демократичности“ некоторых негативных воздействий, таких как смог („нужда иерархична, смог демократичен“ [75]), разделение между потерпевшими от рисков несет в себе отпечаток прежних классовых различий и „существуют широкие промежуточные зоны между классовым обществом и обществом риска“. Бедные слои подвергаются большим рискам и в большей степени являются потерпевшими от них.
  Поэтому, хотя Ульрих Бек категоричен:
  „Объективно риски все же вызывают в пределах их досягаемости и среди попавших под их влияние уравнительный эффект.... В этом смысле общества риска не классовые общества; возникающие в них опасные ситуации не могут восприниматься как ситуации классовые, их противоречия – не классовые противоречия“ [76];
  тем не менее он признает, что:
  „По всей видимости, риски не упраздняют, а усиливают классовое общество. К дефициту снабжения добавляется чувство неуверенности и избыток опасностей. Напротив, те, кто имеет высокие доходы, власть и образование, могут купить себе безопасность и свободу от риска. Этот „закон“ о классовоспецифическом распределении рисков и одновременно с этим об обострении классовых противоречий из-за концентрации рисков на стороне бедных и слабых долгое время считался и считается до сих пор одним из центральных измерений риска“ [77].
  





  
  Таблица 4. Классовое общество vs. Общество риска [78]
  
  Еще одно важное разделение в Обществе риска происходит между теми, кто создает риски своими решениями и образом жизни, и теми, кто являются потерпевшими от рисков: „те, кто принимает решения, не несут ответственность с точки зрения тех, на кого влияют риски, а те на кого риски влияют не имеют реальной возможности участвовать в процессе принятия решений“ [79].
  Общество риска производит – все чаще, в большем количестве и с возрастающим воздействием – риски во всех сферах деятельности: риски политические, экономические, технологические, финансовые, социальные, экологические и т.д.
  Общество риска – это в то же время общество опасений и тревог, страхов и дурных предчувствий. Постоянное размышление о всевозможных рисках порождает пессимизм, ощущение возможной неминуемой катастрофы. Это не значит, что человек и человечество ложатся спать и просыпаются с мыслями о катастрофах, но на подсознательном уровне, как постоянное беспокойство, несомненно, присутствует предчувствие возможной катастрофы.
  Предчувствие возможных катастроф – это жизнь не в установленном порядке, а в переменах; жизнь не в комфорте неизменной нормальности, а в тревоге возможной анормальности, вне-нормальности; жизнь не в утешительной рутине установленных, понятных правил, а в принятии грядущего исключения. Теория глобальных рисков Бека ориентирована на исключение: „в любом случае это исключение стало нормой в мировом обществе риска“ [80].
  Ульрих Бек говорит о своего рода инфляции разговоров и предчувствии возможных катастроф и разрушений и поэтому выступает за четкое различие между катастрофой и риторикой о катастрофе. Риторика имеет место сегодня, но нацелена на завтра; она может иметь позитивные последствия, а не только вызывать стресс и дестабилизировать общество, если помогает принимать правильные решения и развивать адекватное поведение: „Риск содержит послание: „Пришло время действовать!“... Риск – это такое состояние, в котором неопределенность повседневной жизни стала проблемой, а катастрофа еще не произошла. Риск открывает глаза, в то же время пробуждает надежду на положительный исход. Парадокс здесь в том, что глобальные риски стимулируют и поощряют. В этом смысле риск является также политической категорией, ведь он освобождает политику от старых правил и институциональных оков... Общество риска – это (латентное) революционное общество, в котором нормальная и чрезвычайная ситуация уже не могут четко разграничиться“ [81].
  
  Для подхода (модели) „Общество риска“ применим тезис:
  КАКОВО ОБЩЕСТВО, ТАКОВЫ РИСКИ.
  
  Хотя в этом подходе важни не культурно-антропологические специфики общества, как в „Культурно-символьном“ подходе, а структурно-социологические специфики общества, мы не можем „ускользнуть“ от важности культуры риска, рисковой культуры (risk culture). Если Сэмюэл Хантингтон говорил о столкновении цивилизаций, то для Мирового общества риска Ульрих Бек говорил о столкновении культур риска, рисковых культур (clash of risk cultures) [82].
  Культура риска не может не быть связана с представлениями о риске, со склонностью к риску, с отношением к риску и поведением при риске. Мировое общество риска повернуто к будущему, оно живет „одной ногой“ (как предчувствие и опасение) в будущее, „это общество, которое все больше озабочено мыслью о будущем (а также с безопасностю), которое гетерирует понятие риска“ [83].
  Это предполагает и обуславливает необходимость развития новых представлений о рисках и их конструировании в общественном и индивидуальном сознании. Общество и отдельные личности становятся участниками воображаемого спектакля, почти магического спектакля, воссоздающего возможную рисковую реальность, т.е. потенциально реализуемую кризисную ситуацию. В условиях Мирового общества риска мышление о глобальном риске возможно только в том случае, если индивид или общество инсценирует (в индивидуальном или в общественном сознании) тот или иной потенциальный или реальный продолжительный и глобальный риск, в отличие все таки от условий Общества риска, в котором и посредством которого также описываются риски, действительные в той или иной степени, но они все же гораздо более ограничены во времени и пространстве, хотя постепенно становятся трансграничными и транснациональными – как тревожное воспоминание о будущем.
  По мнению Ульриха Бека, „когда люди воспринимают риски как реальные, риски реальны“ [84].
  
  Резюмируем следующие основные положения Ульриха Бека относительно рисков:
  1. Риск – синоним не катастрофы, а предчувствия катастрофы.
  2. Чем более очевидные глобальные риски ускользают от научных методов, используемых для их прогнозирования, тем больше нарастает влияние восприятия рисков. В результате противоречивые уверенности/определенности религиозной, светской и политической культуры сталкиваются друг с другом в оценках глобальных рисков: [это] столкновение рисковых культур/культур риска.
  3. Как можно объяснить конфликтный и подрывной потенциал глобальных рисков в политической теории? Тезис состоит в том, что глобальный политический потенциал глобальных рисков, при всей своей амбивалентности проистекает из пересечения состояния нормальности и состояния исключительности.
  4. Наконец, рассматриваются последствия легитимации государственной власти [Herrschaft], различая здесь увеличение авторитета и увеличение его неэффективности: глобальные риски создают авторитарные „несостоявшиеся государства“ – даже на Западе [85].
  
  Анализируя риски в современном обществе, Бек, кажется, колеблется и говорит то об Обществе риска, то о Мировом обществе риска. Более того, в разных употреблениях словосочетания „Мировое общество риска“ он делает разные акценты – иногда на „мировом“, иногда на „обществе“, иногда на „риске“. Мы уже знаем, что для него Общество Риска – это (и) Мировое общество риска. Но вопрос вполне логичен: А является ли МИРОВОЕ ОБЩЕСТВО РИСКА (и) ОБЩЕСТВОМ РИСКА?
  Если это действительно так, то мы могли бы поставить знак равенства между Обществом риска и Мировым обществом риска. Но если бы между этими двумя понятиями существовала полная эквивалентность, Бек использовал бы их взаимозаменяемо одно с другим. Кажется, что это не так, и, по нашему мнению, это не так – поскольку Бек говорит об Обществе риска, но он также говорит и о Мировом обществе риска. Это правда, что Бек утверждает, что Общество риска является также Мировым обществом риска, и для него, вероятно, абсолютно естественно, что Мировое общество риска (даже из названия это следует) является Обществом риска. И все же в выводах самого Бека существует немалый разрыв между понятиями „Общество риска“ и „Мировое общество риска“, которым мы выше „с радостью“ воспользовались, чтобы избежать концептуальных путаниц и хотя бы минимизировать их негативные последствия.
  
  Но все таки пусть еще раз уточним:
  Мы приняли, что ОБЩЕСТВО РИСКА (в духе исследований Ульриха Бека) является одной из наиболее существенных, наиболее всеобъемлющих характеристик (но не единственной характеристикой!) МИРОВОГО ОБЩЕСТВА РИСКА, а потому его можно заложить в основы одного из подходов (моделей) для изучения рисков. Следовательно Дебора Луптон имеет все основания определять ОБЩЕСТВО РИСКА Ульриха-Бека как одну из теоретических перспектив, а Гейб Миттона – как одну из парадигм в исследовании рисков.
  В то же время МИРОВОЕ ОБЩЕСТВО РИСКА имеет ряд других ключевых характеристик и может быть исследовано и через призму трех других подходов (моделей), на которых мы сосредоточиваем внимание в данном Этюде.
  
  Итак, еще раз суммируем ориентиры в анализе общества риска:
  
  • „ОБЩЕСТВО РИСКА“ [Общество риска по Ульриху Беку] является одним из четырех подходов (моделей) для изучения рисков вместе с тремя другими подходами (моделями) – „Культурно-символьным“, „Governmentality“ и „Адаптивно- абсорбтивным“.
  • ОБЩЕСТВО РИСКА [Мировое общество риска по Ульриху Беку] является одним из четырех ведущих измерений трансформации нашего мира, вместе с другими тремя измерениями – Глобализированным обществом, Постмодерным обществом и Сетевым обществом.
  
  Стоит отметить, что в своей последней, вышедшей после его кончины книге „Метаморфозы мира“ Ульрих Бек говорит не об изменении, революции или трансформации мира, а о метаморфозе:
  „Мы живем в мире, который не просто меняется, но и метаморфизируется. Изменения подразумевают, что некоторые вещи меняются, но некоторые остаются прежними – капитализм меняется, но некоторые аспекты капитализма остаются такими, какими они были всегда. Метаморфоза предполагает гораздо более радикальную трансформацию, при которой старые данные модерного общества отпадают и появляется нечто совершенно новое“ [86].
  В этом радикально изменившемся мире, как гусеница превращается в бабочку, по мнению Ульриха Бека, необходимо не только заменить „методологический национализм“ на „методологический космополитизм“, но и „Декларацию независимости“ (Independence) на „Декларацию о Взаимозависимости“ (Interdependence), поскольку „в мировом обществе риска сотрудничество между врагами осуществляется не как самопожертвование (self-sacrifice), а из личного интереса (self-interest), ради собственного выживания (self-survival)“ [87].
  
  Пояснение:
  Метаморфоза – преображение, превращение, полное, радикальное изменение во что-то другое; переход от одной формы к другой путем принятия нового внешнего вида и функций; полное изменение, переделка.
  
  Для Мира в риске (World at Risk) поистине логично и неизбежно, что каждый из нас, каждая общность, каждое общество, а также весь мир должны сказать себе:
  „Рискую, следовательно существую. Осмеливаюсь (venture), следовательно существую. Страдаю, следовательно существую“ [88].
  
  ◙ Изучение двух самостоятельных подходов, относящихся ко второму основному направлению, объективному, базируется, как мы уже подчеркивали, на научных исследованиях и мыслительно-логическом аппарате политического институционализма.
  
  ♦ Вторые два подхода (модели) находятся в рамках объективного направления и о них можно сказать (Таблица 1):
  КАКОВЫ РИСКИ, ТАКОВО ОБЩЕСТВО.
  
  „GOVERNMENTALITY“ ИЛИ GM ПОДХОД
  („GOVERNMENTALITY“ APPROACH)
  При этом подходе (модели) в основе управления рисками находятся управленческо-организационные специфики общества.
  Акцент в управлении рисками здесь делается на роль властовых институций и организаций, т.е. институций и организаций, обладающих в той или иной степени той или иной властью. Речь идет о множественности всей иерархизированной по вертикали и сетевизированной по горизонтали комплексной архитектуры и интегративной инфраструктуры государственных или негосударственных, правительственных или неправительственных, публичных или частных – национальных, региональных, местных, локальных – систем институций и различных, более или менее самостоятельных организаций.
  Теоретическое и практическое проблемные поля „Governmentality“ подхода включают следующие основные виды деятельности:
  • Исследование моделей, сценариев, механизмов и инструментов, с помощью которых эта комплексная архитектура и интегративная инфраструктура институций и организаций контролирует ведущие к увеличению рисковости тенденции и процессы, происходящие как в обществе (рассматриваемом как синергетический, самоорганизующийся организм социально активных индивидов), так и в населении (воспринимаемой как синтетическую общность биологически живых существ).
  • Изучение, систематизация и классификация всего того, что при управлении рисками прямо или непрямо связано с ранним предупреждением и планированием, с анализированием происходящего и реагированием на произошедшее, с устранением последствий и извлечением уроков из практики, с самооптимизацией деятельности и усвоением чужого опыта.
  • Выработка качественно новых властовой ментальности и ментальной властовости, адекватные Обществу рисков и серийно производимым неопределенностям и небезопасностям, обладающим не только гораздо более высоким профессионализмом и гораздо более эффективными менеджерскими (и политическими!) способностями, но и радикально иной психологией, основанной на ценностях и саморефлексии, на чувстве миссии и осознании ответственности – поскольку цена за несвоевременное и несовместимое с радикально изменившейся средой управление рисками чрезвычайно высока.
  • Формирование современной культуры риска в социуме и его различных общностей и слоях, соизмеримая со сложной и весьма динамичной, внутренне противоречивой и сопровождающейся крайней непредсказуемостью стратегической средой в Обществе риска. Уже невозможно иметь, как до сих пор, четкую разделительную и демаркационную линию между властью и социумом. Они все более переплетаются – и как обязанности, и как отношение к рискам. При этом и власть, и социум сегодня имеют не одну, а фактически две ключевые сущности:
  → Власть не только ВЕРТИКАЛЬНА, направленная „вверх“ – к единому центру (пусть это и не, как раньше, один человек, облеченный огромной персональной властью, а представляет собой в той или иной степени коллективный орган, чаще всего называемый „правительство“); оно также ГОРИЗОНТАЛЬНА, указывающая в разные направления в плоскости ее переплетения с социумом, а значит рассредоточена, дисперсирована, размножена и фрагментирована.
  → Социум осуществляется и функционирует не только как ОБЩЕСТВО (т.е. оно является и рассматривается как синергетический, самоорганизующийся организм социально активных индивидов, поэтому характеризуется системностью, единством, представляя собой „целое [состоящее] из множества [индивидов]“); но и как НАСЕЛЕНИЕ (т. е. оно является и рассматривается как синтетическую общность отдельных биологических живых существ, поэтому характеризуется коллективностью, множественностью, представляя собой „множество [состоящее] из отдельных существ“).
  
  При „Governmentality“ подходе властовые институции рассматриваются
  ‣ не только как вытекающее из стремления определенных людей властвовать над другими людьми – в государстве, регионе, городе, селе или в сфере своей деятельности, трансформируя это стремление в институциональную иерархию (которая, когда мы говорим о государстве, имеет легитимное право и монополию на насилие, а во всех других сферах и на всех других уровнях имеет легитимное право принимать решения, которые безусловно подлежат исполнению подчиненными и могут быть оспорены только в суде),
  ‣ но и как необходимость управлять рисками и производить безопасность для соответствующей общности людей, являющейся объектом власти соответствующей институции.
  
  Другими словами, при „Governmentality“ подходе мы оцениваем институции через призму их роли по отношению к рискам и их управлению. Наш подход проинституционален, и именно поэтому мы находимся в рамках институционализма. Кроме этого мы находимся в рамках объективного направления для изучения рисков, а это значит, что риски и отношение к ним являются внешне существующими для общества; риски воздействуют на общество, функционирование которого является их результатом; в этом случае риски объективно пороженны, и мы имеем, что:
  КАКОВЫ РИСКИ, ТАКОВО ОБЩЕСТВО.
  
  Научно, научно-прикладно и методологически основанный на институционализме этот подход рассматривает не институции как производные от общества, а общество как производное от институций. Институции представляют собой комплекс, резервуар знаний, навыков, практик, процедур управления обществом. Они формируют и возлагают ответственность на общество, создают ему предписания поведения. В качественно новой ситуации Общества риска институции адаптируются к качественно новым задачам, меняют свое функционирование и действуют – условно и метафорически – как „разумные существа“ (целеполагающиеся и целепостигающие). В ходе этой трансформации институции определяют, опосредуют, возлагают и накладывают новые модели поведения и новые ответственности государству, обществу и индивидам. Так, и только так, можно допустить понимание о телеологии (целенаправленного существования) институций.
  
  Пояснение:
  Телеология – рассмотрение вещей как целепричиненные; все целесообразно и функционирует на основе разумной воли и соответствия причин и целей; каждая вещь служит средством для другой, имеет цель, обусловливающую ее существование.
  
  Властовые институции не являются неизменными и вечными. Они находятся в прямой связи с исторически конкретным содержанием понятия „власть“, с исторически конкретными формами властвоого устройства. Вот что пишет Мишель Фуко:
  „И вероятно, можно в самых общих чертах, грубо, а следовательно, неточно восстановить крупные экономические структуры, великие экономии власти на Западе следующим образом: сначала государство правосудия (l'État de justice), возникшее на территории феодального типа и в целом соответствовавшее обществу закона — обычного права и права писаного, — учитывая взаимодействие обязательств и тяжб; во-вторых, административное государство (l'État administratif), появившееся в XV—XVI вв. на территориях, сформированных согласно четким границам, на уже не феодальных территориях, административное государство, соответствующее обществу предписаний и уставов; и наконец, управленческое государство (l'État de gouvernement), определяющееся, по существу, не территорией, не занимаемой площадью, но массой: совокупностью, объемом и плотностью населения; территория, где население живет, тоже играет какую-то роль, однако является всего лишь одной из составляющих. И подобное управленческое государство, опирающееся, в сущности, на население и соотносящееся с используемыми инструментами экономического знания, соответствует обществу, контролируемому аппаратами безопасности“ [89].
  
  С сегодняшней точки зрения Общества риска можно сказать следующее.
  Раньше институции власти оказывали силовое, репрессивное, принуждающее и дисциплинирующее воздействие на общества, общности и индивидов. В своей книге „Надзирать и наказывать. Рождении тюрьмы“ Фуко излагает свое видение дисциплинарной власти не только как власти, которая осуществляется верхними уровнями над нижними уровнями, но скорее как власти, которая пронизывает каждый уровень организации:
  „Человеческое тело вступает в механизмы власти, которые тщательно обрабатывают его, разрушают его порядок и собирают заново. Рождается „политическая анатомия“, являющаяся одновременно „механикой власти“. Она определяет, как можно подчинить себе тела других, с тем чтобы заставить их не только делать что-то определенное, но действовать определенным образом, с применением определенных техник, с необходимой быстротой и эффективностью. Так дисциплина производит подчиненные и упражняемые тела, „послушные“ тела. Дисциплина увеличивает силы тела (с точки зрения экономической полезности) и уменьшает те же силы (с точки зрения политического послушания)“ [90].
  И более того, вот что говорит Мишель Фуко о дисциплинарной власти:
  „Эта власть скорее отправляется, нежели принадлежит; она не „привилегия“, приобретенная или сохраняемая господствующим классом, а совокупное воздействие его стратегических позиций – воздействие, которое обнаруживается и иногда расширяется благодаря положению тех, над кем господствуют. Кроме того, эта власть не отправляется как простая обязанность или запрет, налагаемые на тех, кто „ее не имеет“; она захватывает последних, передается через и сквозь них; она оказывает давление на них, точно так же они, борясь против нее, сопротивляются ее хватке... Дисциплинарная власть
  организуется также как множественная, автоматическая и анонимная власть; ведь хотя надзор основывается на индивидах, он действует по сети отношений сверху вниз, но также, до некоторой степени, и снизу вверх и горизонтально; эта сеть „удерживает“ целое и насквозь пронизывает его происходящими одно от другого проявлениями власти: надзиратели, находящиеся под постоянным надзором. Власть в иерархизированном надзоре дисциплин – не вещь, которой можно обладать, она не передается как свойство; она действует как механизм. И хотя пирамидальная организация действительно предполагает наличие „главы“, именно механизм в целом производит „власть“ и распределяет индивидов в постоянном и непрерывном поле. Это позволяет дисциплинарной власти быть одновременно чрезвычайно нескромной, поскольку она повсюду и всегда начеку, поскольку в силу самого своего принципа она не оставляет ни малейшей теневой зоны и постоянно надзирает за теми самыми индивидами, на которых возложена функция надзора, – и крайне „скромной“, поскольку она действует постоянно и главным образом безмолвно. Дисциплина делает возможным функционирование власти через отношения, власти, которая поддерживает себя собственными механизмами и заменяет зрелищные публичные ритуалы непрерывной игрой рассчитанных взглядов... Отсюда понятно, почему дисциплины используют методы разгораживания и проведения вертикалей, ставят между различными элементами одного уровня максимально прочные перегородки, раскидывают плотные иерархические сети, короче говоря, противопоставляют внутренней враждебной силе множества метод построения непрерывной индивидуализирующей пирамиды“ [91].
  
  В Этюде 21 были выяснены различия между двумя видами силы (двумя составляющими силы): „жесткой“ (hard) и „мягкой“ (soft), а также различиями между двумя видами насилия (эффектом применения силы): „жестким“ (структурным) и „мягким“ (символным).
  Сегодня властовые институции в (прежде всего) либерально-демократических странах стремятся заменить (подменить) свою репрессивную, т.е. принуждающую, „жесткую“ (hard) власть с „мягкой“ (soft), т.е. вознаграждающей, ориентированной на согласие властью, ориентируя, таким образом, индивидов от силовой и санкционирующей дисциплины, навязанной сверху, которая воспринимается прежде всего как принудительную, к самодисциплине, к исходящей (как бы) изнутри самодисциплине, которая согласительна и воспринимается прежде всего как добровольную.
  Здесь мы обращаемся к еще одной ключевой концепции Мишеля Фуко – а именно к биовласти (bio-pouvoir). Это властовая технология, появившаяся во второй половине XVIII в. Она функционирует как постоянно действующий и стремящийся к максимальной эффективности механизм всеобъемлющего контроля [92]; она все еще находится в симбиотической связи с дисциплинарной властью и в то же время все больше выступает в качестве ее альтернативы.
  Здесь важны следующие рассуждения Мишеля Фуко:
   „Одним из фундаментальных явлений XIX века было и остается то, что мы могли бы назвать приниманием заботы о жизни со стороны власти: если хотите, приобретением власти над человеком в его качестве живого существа, своего рода этатизирование биологического... Суверенное право, следовательно, это право причинить смерть и сохранить чью-то жизнь. И это новое право, которое устанавливается, это право миловать (позволять жить) и казнить (предоставлять кого-то смерти)“ [93].
  
  Пояснение:
  Мы останемся в рамках понятия „биовласть“ в том виде, в каком оно было разработано Фуко, и не будем касаться дальнейшей глубокой смысловой расшифровки этого понятия итальянскими философами Джорджо Агамбеном (1942) и Антонио Негри (1933 – 2023) [94] .
  Этатизм (от французского état – государство) – усиление роли государства, распространение его влияния, вмешательства и контроля во всех сферах общественной жизни.
  Симбиоз – сосуществование двух и более организмов, от которого они получают одностороннюю или взаимную выгоду.
  
  Дисциплинарная власть нуждалась в „послушных телах“ и использовала для этой цели различные технологии – распределение лиц в разграниченных пространствах, тотальное наблюдение и дисциплинарный надзор, систематические тренировки для повышения полезности индивида и вменение послушания. Ко второй половине XIX века она начала сочетаться и замещаться (вытеснятся) другой властью – биовластью, обращающейся к человеку не как к подчиняющемуся субъекту, а как к живому существу.
  Дисциплинарная власть адресована к телу, она прослеживается до уровня отношения к индивидам и управляет множеством индивидов „индивидуально“, чтобы превратить его в совокупность послушных тел, которых заставить участвовать в общественных процессах получения экономических благ и превратить их в индивидуальные тела, которые должны быть под надзором, обучаться, использоваться и, возможно, наказываться, т.е. она индивидуализирует, работает с индивидуальным телом, тогда как биовласть обращена к живому человеку, к человеку как живому существу, и обращается она к множественности людей как совокупности, поскольку эта множественность образует глобальную массу и принимает участие в общих процессах, присущих жизни (рождение, воспроизводство, болезни, смерть...), т.е. она массофициирует, работает с общественным телом. Дисциплинарная власть производит полезные и послушные индивидуальные тела; биовласть создает регулирующие механизмы для предвидения событий, минимизации рисков и потерь, страхования и предоставления компенсаций, т.е. создания условия для безопасной и обеспеченной жизни населения [95]. Вслед за анатомополитикой человеческого тела, организованной в XVIII в., в конце того же столетия появилась биополитика человеческого вида [96].
  Биовласть не отменяет дисциплинарные приемы, но сложным образом с ними сочетается. Такое сочетание становится возможным потому, что дисциплинарный и биополитический механизмы располагаются на разных уровнях:
  ‣ первый отражает порядок „тело – организм – дисциплина – институции“;
  ‣ второй отражает порядок „население – биополитические процессы – регулирующие механизмы – государство“.
  Как результат:
  ‣ с одной стороны, у нас есть институциональная и органическая целостность: дисциплинирование осуществяется институцией;
  ‣ с другой стороны, биологическая и этическая целостность: биорегулирование осуществляется государством [97].
  
  Из анализов Фуко (не вдаваясь в подробности) „извлечём“ то, что было написано о трёх „больших формах“, „больших властных устройств“,
  • ТРИ ТИПА ВЛАСТОВЫХ РЕЖИМОВ:
  1. власть суверена;
  2. власть администрации;
  3. управляемость
  (т.е. три типа государств – правовое государство, административное государство, государство управления);
  • ДВА ТИПА РЕАЛИЗАЦИИ (производства, осуществлении) ВЛАСТИ:
  1. дисциплинарная власть;
  2. биовласть.
  
  Некоторые принципиальные вещи, изложенные ниже, отражены главным образом следуя монографию социолога Тодора Христова „Свобода и суверенность в Апрельском восстании“ [98].
  Фуко строит концепцию суверенитета на основе права суверена (короля) на жизнь и смерть своих подданных. Чтобы обосновать эту власть короля, необходимо решить три „предварительные“ задачи:
  1. показать, как индивиды могут и должны отказаться от своих естественных прав, чтобы подчиниться какому-то суверену;
  2. обосновать необходимость подчинения одной центральной власти различных способностей, возможностей, сил общности или отдельных лиц;
  3. объяснить, как эта власть может быть легитимизирована посредством принципа, который остается за пределами закона или в рамках закона, но в то же время делает возможной любую законность.
  Среди основных отличительных черт режима суверенной власти, по мнению Фуко, можно выделить и следующие:
  ▪> она основана на теле государя;
  ▪> она осуществляется на определенной территории;
  ▪> суверен осуществляет свою власть,
  ‣‣ во-первых, путем создания законов и наказания за их нарушения;
  ‣‣ во-вторых, путем отнимания у завоеванной территории богатства, продукты, труд, кровь;
  ▪> суверен, хотя и вынужден чтить общее благо, стремится прежде всего сохранить, укрепить и проявить свою власть;
  ▪> суверен имеет право заставить своих подданных умереть, в том числе для защиты его собственной власти, или оставить их в живых.
  
  Фуко уточняет, что, когда он говорит о праве, он не имеет в виду „просто закон, но и всю совокупность инструментов, институций, регламентов, применяющих право“ [99].
  При власти государя государство правовое, в нем существует закон, строго следят за тем, чтобы он соблюдался. Но система власти воплощена в личность государя.
  Власть суверена принадлежит единому центру, когда она заканчивается, начинается ее распределение к множественным центрам, какими являются, дисциплинарные институции и их бюрократия – все они представляют собой особые „очаги власти“ [100].
  Еще раз послушаем Мишеля Фуко:
   „В XVII и XVIII веках произошло важное явление: возникновение – лучше сказать изобретение – новой властовой механики, которая имеет совершенно специфические процедуры, совершенно новые инструменты, совершенно иной набор инструментов и которая… абсолютно несовместима с отношением к суверенности. Эта новая механика власти относится скорее к телам и к тому, что они делают, чем к земле и ее продукту. Это механизм власти, позволяющий извлекать скорее тела, время и труд, чем блага и богатство. Это новый тип власти, который осуществляется постоянно посредством надзора, а не прерывисто через системы хронических обязательств. Это тип власти, предполагающий скорее плотную сеть материальных принуждений, чем физическое существование суверена. Этот новый тип власти... есть одна из важнейших инвенций буржуазного общества... Эта несуверенная власть, чуждая следовательно суверенности, и есть „дисциплинарная власть“ [101].
  Сформировавшийся в эпоху позднего средневековья и принявший свою завершенную форму в великих административных монархиях ранней модерности, властовый режим суверенитета был подорван новым типом власти, названным Фуко УПРАВЛЯЕМОСТЬЮ (gouvernementalité). У этой власти нет центра, потому что управляется не только государство, но и семья, церковь, школа, завод. Управляемость не осуществляется над территорией, а над людьми, вещами, их отношениями. Она преследует конкретные цели – повысить благосостояние, силу, продуктивность, знания, здоровье, облегчить определенные отношения. Он использует больше тактики, чем законы; вместо того, чтобы наказывать, отнимать и употреблять силу, она стремится управлять так, как если бы она служит самим управляемым.
  → СУВЕРЕННАЯ ВЛАСТЬ управляет обществом и отдельным человеком;
  → УПРАВЛЯЕМОСТЬ управляет процессами, в которые вовлечены общество и отдельный индивид.
  Вот почему суверенная власть может использовать нормы, т.е. правовые нормы, такие как совокупность законов и наказаний (в том числе смертная казнь) за их нарушение, но управляемость, и особенно когда речь идет о биовласти, нуждается в нормах, т.е. в ценностях для регулирования поведения управляемых [102]. Власть через законы более принуждающая, внешняя по отношению к индивидам, она вертикальна; в то время как власть через нормы более согласительная и слишком часто воспринимается индивидами как внутреннюю и горизонтальную.
  Однако необходимо привести слова Мишеля Фуко о том, что:
   „Речь идет вовсе не о замещении общества суверенности обществом дисциплины, а затем дисциплины обществом, скажем, управления. Фактически мы имеем треугольник: суверенность – дисциплина – управленческое руководство, главной целью которого является население, а основными механизмами которого являются аппараты безопасности“ [103].
  
  Среди основных характеристик управляемости отмечают следующие:
  ▪ Во-первых, ее возникновение можно признать по особому режиму управления, объектом которого является население и который приблизительно совпадает с рождением политической экономии (и ее преемницы – экономикса). С этого момента управление должно быть управлением „каждого в отдельности и всех в совкупности“, оно должно иметь дело с каждым в отдельности и с населением в целом...
  ▪ Во-вторых, это понятие предполагает определенное отношение к другим формам власти, суверенитету и дисциплине. Основными механизмами суверенной власти являются конституции, законы, парламенты, причем эта власть осуществляется через судебные и исполнительные органы. Дисциплинарная власть связана с властью над индивидом и через индивида, его тело, силы и способности; над и через множество индивидов с армиями, мануфактурами, фабриками, больницами и школами. Эта власть совпадает с развитием бюрократического и административного аппарата государства. Управляемость использует техники, рациональности, институты как суверенитета, так и дисциплинарной власти, но отличается от них тем, что в ней целью является не осуществление государственной власти над подданными данной территории (например, посредством налогов и наказаний), как это делает суверенная власть, а также целью не является регулирование и наведении порядка над множеством людей на этой территории (например, посредством обучения, военной подготовки и организации производства), как в случае с дисциплинарной властью. Ее целью является уже управление силами и способностями живых людей, населения (народа), чьи ресурсы необходимо создавать, приумножать и использовать эффективно и рационально.
  ▪ В-третьих, управляемость направлена на включение всех индивидов в то, что Фуко называет диспозитивами (аппаратами) безопасности (регулярная армия, полиция, дипломатия, спецслужбы) – это те институты, которые гарантируют оптимальное течение экономических, социальных и жизненно важных процессов, характерных для населения [104].
  
  Выше мы указывали, что биовласть все еще находится в симбиотических отношениях с дисциплинирующей властью и в то же время все чаще выступает в качестве ее альтернативы. Как пишет Тодор Христов, „современное искусство управления рождается из переплетения двух режимов власти – дисциплинарной власти и биовласти“ [105].
  Биовласть, как мы говорили, фокусируется не на территории или индивидуальном теле, а на человеке как живом существе, как биологическом виде; ее основным объектом является население, она реализуется посредством управления рядом случайных событий, наблюдаемых только на уровне населения – рождаемость, смертность, продолжительность жизни, здоровье, старость, этнический и расовый состав, миграция, образование, бедность, окружающая среда и качество жизни. Биовласть стремится не приказывать и контролировать, а регулировать, причем таким образом, чтобы расширять производительные силы населения и улучшать их распределение; ее принцип – улучшение жизни населения. В отличие от власти суверена, которая стремится разграничить и исключить врагов из числа своих лояльных подданных, биовласть не проводит границы, а вводит нормы, измеряет отклонения от них, распределение относительно них человеческих групп, возможное пересечение с другими нормами и распределениями [106].
  
  Социальные отпечатки дисциплинарной власти и биовласти заметны в двух крайних проявлениях власти над жизнью поданного, начиная с XVII века.
  • С одной стороны, это власть над телом как машиной – его дрессировка, использование его сил и способностей, повышение его полезности и управляемости, включение в системы контроля, развивая целу систему различных дисциплинарных институтов – школы, училища, казармы, мастерские. По отношению к этой системе институтов формируются и определенные системы знаний о человеке, определяемые Фуко как политическая анатомия человеческого тела.
  • С другой стороны – это формы, появившиеся позднее, к середине XVIII века, осуществляющие власть над телом как представителем биологического вида и связанными с ним биологическими процессами – размножение, рождение, смерть, выражающимися через показатели здоровья, продолжительности жизни и т.д. В этой сфере власть осуществляется в форме регулятивного контроля. Фуко называет это биополитикой популяции. Право суверена лишать своего подданного жизни заменяется администрированием телом и расчетливым управлением жизнью. Чтобы совместить укрепление тел и рост популяции с повышением их полезности и управляемости, власти нужны новые методы и подходы к управлению способностями, склонностями и силами подданных, и для этой цели разрастаются различные общественные институты – семья, школа, интернат, армия, полиция, медицинские учреждения [107].
  Фуко выделяет три принципиальные особенности биополитики:
  1. она формирует новый „персонаж“ – население, отличный от объекта дисциплины (человека с его телом) и от объекта политико-правовых теорий (общества);
  2. она имеет дело с коллективными и серийными феноменами;
  3. оно имеет своей главной главной задачей не изменение отдельных феноменов, а „оптимизацию“ жизни на глобальном уровне [108].
  По словам Мишеля Фуко:
  „Начиная с XVIII века безопасность все больше становилась доминирующим компонентом современной правительственной рациональности: сегодня мы живем не столько в правовом государстве (Rechtsstaat) или дисциплинарном обществе, сколько в обществе безопасности“ [109].
  Биовласть характеризуется применением „мягких“ мер по „социальной защито населения от различного рода невоенных угроз“, поэтому ее связывают с „мягкими“ (т.е. негосударство-центричными) формами безопасности [и] основана на убеждении, что „безопасность лежит в основе нашего индивидуального и коллективного существования“ [110].
  
  Теоретические исследования Фуко продолжают свою самостоятельную жизнь; они вызывают споры, а острые дебаты о них имеют тенденцию развивать их дальше и... менять их смысл, иногда до неузнаваемости. Это вовсе не нелогично: мы не убеждены, что существует один философ Мишель Фуко, скорее, и пока он был жив, и тем более, в десятилетия после его смерти, философов Мишелей Фуко было несколько! Серьезные ученые утверждают, что анализируют Фуко и „видят“ Фуко в своих анализах, но, скорее, они видят себя в этих анализах, причем Фуко – это не то, что есть Фуко, а то, кем они являются. То же самое, по-видимому, относится и к „Governmentality“ подходу, который мы сейчас изучаем.
  То, что написано об этом подходе в научной литературе и то, что мы приводим здесь, является проекцией теории Фуко на изучение рисков. Проекция всегда менее размерна, чем проецируемое явление. Если мы спроецируем твердое тело (скажем, сферу) на плоскость, мы получим кривую. И эта кривая будет лишь слегка напоминать сферу как ее отпечаток, но в то же время будет сильно от нее отличаться. Наблюдателю может быть трудно определить по проекции – изображением какого тела является эта проекция. Здесь то же самое: в „Governmentality“ подходе используются лишь отдельные оттенки, элементы, акценты Мишеля Фуко. Более того, этот подход и его теория получили право на самостоятельное существование и развивают собственную историю, так что, глядя на них, мы, возможно, не найдем даже достоверных „следов“ великого философа. И не странно, если только и именно название подхода, хотя и заключенное в кавычки, все же удерживает нас в удовлетворительной близости к Фуко и заставляет нас чувствовать ответственность перед ним.
  
  Но продолжим дальше и сделаем некоторые обобщения о „Governmentality“ подходе.
  Общество риска – это не только привлекательная конструкция. Оно реальность! Риски были всегда, но новые риски – особенно нетрадиционные – характеризуются гораздо большей частотой и гораздо большей исключительностью – как аномалии, как особенности ситуации, как последствия в случае неправильного управления, не говоря уже о том если мы не заметили вовремя их.
  Чрезвычайность новых рисков является весьма эффективным средством „мягкой“, а не „жесткой“ дисциплинации общества. Это не снимает с повестки дня более привычные методы „жесткого“ дисциплинирования. Мы говорим об обществе, но не будем упускать из виду вместе с системностью общества и его сущность как синтетического целого, состоящегося из множества отдельных элементов, т.е. тот факт, что социум кроме общества является и населением.
  Мы не склонны в какой-то крайней степени противопоставлять общество населению, хотя общество несет в качестве своего основного содержания гораздо больше социальности, а население – в качестве своей основной сущности несет гораздо более биологичности. Проблема в том, что новые риски имеют тенденцию десоциализировать и ребиологизировать социум, детрансформировать его из общества в население. Понятно, что в какой-то степени каждое общество также является населением, но не каждое население является обществом, и об этом нужно помнить во что бы то ни стало.
  Чрезвычайность новых рисков отчасти – скажем еще раз – реабилитирует силовые действия, но в то же время расширяет арсенал несиловых воздействий и тем самым диверсифицирует свои стратегии, а вместе с этим расширяет и свои полномочия.
  Частичная реабилитация жестких мер по отношению к обществу и отдельному индивиду не должна нас слишком беспокоить. Все таки иногда цена неадекватного реагирования, допущения паники и дезорганизации перед лицом рисков, порождающих чрезвычайные ситуации, очень высока и требуются более крайние меры. Тем не менее, мягкие меры, и прежде всего такие из арсенала биовласти, могут оказаться более эффективными и способствовать социальной сплоченности, чем репрессия принуждения. В действительности, биовласть не отрицает жестких мер и не полностью связана с мягкими мерами, но, будучи гибкой и постоянно рассчитывая выгоды и убытки, она предпочитает мягкие меры только потому, что они более эффективны и более рациональны; они выходят для нее, так сказать, гораздо дешевле и наносят гораздо меньший вред социальной ткани, поскольку с меньшей вероятностью могут разорвать ее или повредить ее эластичность и адаптивность.
  Сегодняшние, казалось бы, самопорождающиеся риски и биовласть, с ее совершенно разной, всеохватывающей и всепроникающей сущностью, осуществляют своеобразную интеграцию друг с другом – они осмотически просачиваются друг в друга и симбиотически соединяются друг с другом. Это позволяет наладить актуальную и жизненно важную связь между двумя составляющими governmentality. Мы являемся свидетелями появления как гораздо более эффективного управленческого менталитета – акцент делается на менталитете, так и гораздо более современного ментальностного управления – акцент делается на управлении.
  
  Пояснение:
  Осмос – самопроизвольное прохождение молекул через полупроницаемую перегородку со стороны с меньшей концентрацией в сторону с большей концентрацией раствора. Это приводит к выравниванию концентрации по обе стороны перегородки.
  
  Только так в Обществе риска сущность, смысл и содержание понятия governmentality могут быть реализованы в необходимой степени всесторонне и достаточно исчерпательно, оптимально адекватно и максимально эффективно, поскольку одновременно:
  → и менталитет приобретает качественно новое управленческое измерение;
  → и управление приобретает качественно новое ментальностное содержание.
  Это синергетический эффект сочетания управленства и менталитета, управления и ментальности; осмоса и симбиоза новых рисков и биовласти – без полного стирания и полного отрицания роли дисциплинарной власти или, по крайней мере, власти, принуждаемой или соблазняющейся – в ситуациях повышенного риска или (с неоспоримыми элементами) чрезвычайности – прибегнуть к дисциплинарным мерам.
  И еще – сегодня процесс нормализации в Обществе риска приобретает различное значение. Если раньше под нормализацией подразумевалось протекание процессов в нормальном, не-кризисном, не-рисковом, практически стабильном состоянии, то теперь под нормализацией все чаще подразумевается адаптация поведения индивидов и общностей в обществе к и приведение его в соответствие с нормами, которым соответствует функционирование Общество риска. Модели поведения, отклоняющиеся от норм Общества риска или противоречащие им, ставят их совершителей в состояние риска, т.е. „в риск“ Другими словами, „быть определенным как находящийся „в риске“ означает находиться в сети факторов, полученных на основе наблюдения других“ [111]. Отсюда следует ПРЯМАЯ СВЯЗЬ ОБЩЕСТВА РИСКА С БИОВЛАСТЮ. Если в случае дисциплинарной власти ненормальностью было то, что выделялось из устоявшихся категорий нормы, то в биовласти нормативность, а значит, и нормальность фиксируется после детального анализа существующих различных форм нормального [112].
  Каждый риск потенциально управляем (это критерий пригодности и успешной трансформации властных институций). Эта управляемость гарантирует некую минимальную безопасность для всех (некоторый уровень небезопасности для всех).
  Для более высокого уровня безопасности (меньшего уровня небезопасности) индивид должен сам застраховаться – возрастает личная ответственность индивида при управлении рисками. Такое явление можно определить как приватизацию риска [113]. Из других (структурно-социологических) соображений то же самое можно сказать и о подходе „Общества риска“.
  
  Со смертью Фуко, как мы уже говорили, его идеи не умирают. Время идет своим ходом. Некоторые идеи Фуко развиваются, некоторые изменяются в той или иной степени, иногда даже радикально. Эти идеи поэтому значимы, потому что они переходят в режим самостоятельного существования, даже самостоятельного развития, как бы далеко это ни уводило их от первоначального замысла их создателя. Можно согласиться с тем, что „последние теоретические разработки вопроса о биовласти все дальше отдаляются от модели, предложенной Фуко“ [114]. И не только по вопросу биовласти! Перефразируя анекдот о традициях, сегодня идеи Фуко уже не те, что раньше. Мы уверены, что сам Фуко был бы озадачен некоторыми трансформациями своих идей, а другими даже искренне возмутился бы.
  Выше мы указывали, что, по мнению Мишеля Фуко, мы „живем не столько в правовом государстве или дисциплинарном обществе, сколько в обществе безопасности“.
  Это означает, что, по Фуко, имеет место эволюционный переход:
  
  ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО --> ДИСЦИПЛИНАРНОЕ ОБЩЕСТВО --> ОБЩЕСТВО БЕЗОПАСНОСТИ
  
  Но этот переход не означает, что Дисциплинарное общество возникает, когда заканчивается Правовое государство, а Общество безопасности начинается, когда заканчивается Дисциплинарное общество. Эволюция – это сочетание элементов.
  > В Правовом государстве преобладают его элементы, но также имеются и элементы Дисциплинарного общества и Общества безопасности.
  > В Дисциплинарном обществе преобладают его элементы, но также имеются и элементы Правового государства и Общества безопасности.
  > В Обществе безопасности преобладают его элементы, но также имеются и элементы Правового государства и Дисциплинарного общества.
  Все это вопрос одновременно хрупкого и стабильного соотношения, тонкого и стабильного баланса, деликатной и сильной зависимости.
  
  Жизнь не стоит в одной и той же точке, она не вращается вокруг одной и той же оси. Именно поэтому можно с уверенностью утверждать, что сегодня мы живем не столько в Обществе безопасности, сколько в Обществе риска. И происходит очередной переход:
  
  ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО --> ДИСЦИПЛИНАРНОЕ ОБЩЕСТВО --> ОБЩЕСТВО БЕЗОПАСНОСТИ --> ОБЩЕСТВО РИСКА